Библиотека Бориса Акунина - Текст книги
  • Главная
  • Список книг
  • Список полных книг
  • Биография


  •   Нефритовые чётки

    Нефритовые четки


    Приключения Эраста Фандорина – 12


    Chaus UnLimited, вычитка — Ego

    «Акунин Б. Нефритовые чётки»: Захаров; Москва; 2007

    ISBN 978 5 8159 0648 8


    Аннотация


    Новая книга Бориса Акунина о приключениях Эраста Петровича в XIX веке.

    Последний раз мы встречались с Эрастом Петровичем Фандориным, когда он применял свой дедуктивный метод в борьбе с японской преступностью. Об этом был роман «Алмазная колесница» и рассказ «Сигумо», который перекочевал в «Нефритовые чётки» из «Кладбищенских историй». Все остальные тексты здесь новые. Их география значительно расширилась: действие рассказов и повестей переносится из Москвы в Сибирь, из Англии в Америку. И даже — в Рио де Жанейро. Конечно, на особом положении Москва — с её колоритной бандитской жизнью, двуличными аристократами и прочими плутократами: в общем та самая «Россия», которую, как оказывается, не так уж и жалко потерять.


    Борис Акунин

    Нефритовые чётки

    Приключения Эраста Фандорина в XIX веке


    ЭТА КНИГА ПОСВЯЩАЕТСЯ

    Санъютэю Энтё

    Эдгару Аллану По

    Жоржу Сименону

    Роберту Ван Гулику

    Артуру Конан Дойлю

    Патриции Хайсмит

    Агате Кристи

    Вашингтону Ирвингу

    Умберто Эко

    Морису Леблану





    СИГУМО1



    На похоронах человека, который собирался стать буддой, публики было до неприличного мало. Из компатриотов один вице консул Фандорин, бывший сослуживец покойного. Эраст Петрович стоял над узкой могилой, куда послушник только что опустил небольшой ящик с костями и пеплом, и слушал монотонный напев бонзы, теребя в руках шёлковый цилиндр с крепом. Все японцы были в белом, и коллежский асессор в своём траурном сюртуке выделялся, будто ворон среди голубиной стаи.

    Но и японцев на монастырское кладбище пришла всего горстка — слухи о страшной смерти затворника Мэйтана перепугали всю туземную Иокогаму. В последний путь прах отшельника провожали лишь настоятель с послушником, вдова с маленькой дочкой и ещё двое, державшиеся поодаль — на них Фандорин старался особенно не смотреть.

    Европейский Сеттльмент, население которого, согласно заметке в «Джапан газетт» от 15 августа 1881 года, только что перевалило за десять тысяч, в языческие бредни не верил и проигнорировал похороны по иной причине. Консул Вебер сказал своему помощнику: «Эраст, дело, конечно, твоё. Считаешь необходимым — иди, но, пожалуйста, никаких надгробных речей. Не забывай, этот субъект изменил своей вере, своему отечеству и всей белой расе».

    Так оно в общем то и было. Человек, в последние годы жизни называвший себя Мэйтаном, добровольно отказался от чина, дворянства, российского подданства, православной религии, даже от собственного имени. Взял фамилию японской жены, вместо пиджака и брюк стал носить кимоно, а позднее облачился в рясу буддийского монаха и прекратил все сношения с соотечественниками, даже с Фандориным, с которым прежде приятельствовал. За три года они не виделись ни разу. Эраст Петрович знал причину этой непреклонности и, в отличие от консула Вебера, относился к ней с пониманием и состраданием.

    Причина присутствовала здесь же, в могильном дворе Храма Преумножения Добродетели, где ренегат провёл последний период своей жизни. Маленькая девочка, запоздалый ребёнок бывшего российского подданного и его японской жены, сидела рядом с матерью в плетёной коляске и сонно клевала носиком, убаюканная пением сутр. В таком возрасте дети уже вовсю ходят и даже бегают, но этот ребёнок родился на свет с безжизненными, парализованными ногами. Тогда то несчастный отец и удалился в монастырь секты Сингон. Взял имя Мэйтан, что означает Взыскующий Просветления, и вознамерился при жизни стать буддой.

    Вдова усопшего, Сатоко, стояла возле коляски с совершенно неподвижным лицом. Её глаза были сухими, ибо публичное проявление скорби расстроило бы окружающих.

    Здесь вообще никто не проявлял эмоций.

    Настоятель Согэн, как и подобает буддийскому священнику, всем своим видом показывал, что смерть — событие отрадное и в некотором смысле даже праздничное. Что ж, такая у преподобного была работа.

    Плюгавенький служка шмыгал носом и поглядывал в могилу с нескрываемой опаской, не отходя от настоятеля ни на шаг, но никакой скорби его бледная, слегка приплюснутая физиономия не выражала.

    Когда же Фандорин, улучив момент, повнимательнее рассмотрел парочку, что держалась поодаль, ему показалось, что женщина улыбается. Нет, то была не улыбка — скорее оскал жадного, нетерпеливого любопытства.

    Впрочем, это существо, один взгляд на которое вызывал содрогание, назвать женщиной можно было только с большой натяжкой.

    На спине у здоровенного слуги, в заплечном мешке, отдалённо напоминающем альпинистский рюкзак, сидело диковинное создание: красивая женская голова с замысловатой, тщательно уложенной причёской симада магэ на крошечном тельце четырёхлетнего ребёнка. Уродка внимательно следила за церемонией, быстро поводя вправо влево точёным подбородком. Крошечная ручка возбуждённо постукивала веером по бритой макушке слуги.

    Фандорин встретился взглядом с блестящими глазами пигалицы и, смутившись, отвернулся. Присутствие этой несчастной придавало и без того печальной церемонии какую то особую макаберность.

    Больше на кладбище никого не было — так, во всяком случае, считал Фандорин до тех пор, пока его внимание не привлёк неприятный звук: будто кто то смачно, что называется, от души харкнул.

    Вице консул оглянулся и увидел за невысокой бамбуковой оградой, отделявшей буддистское кладбище от соседнего христианского, человека в брезентовой куртке и полосатой матросской рубахе. Он стоял, опершись на перекладину и наблюдал за похоронами с явной враждебностью. Красная, поросшая пегой щетиной рожа дёргалась злобным тиком. Одна нога зрителя была обута в стоптанный сапог, вторая, деревянная, свирепо постукивала по земле.

    Какой то конгресс инвалидов, подумалось Фандорину, и он поморщился — устыдился собственного жестокосердия.

    Тут одноногий совершил поступок, заставивший вице консула и вовсе покраснеть от стыда — уже не за себя, а за всю европейскую расу. Несимпатичный гайдзин (так в Японии называли иностранцев) плюнул через ограду коричневой табачной слюной, хрипло загоготал и выкрикнул по английски:

    — Мартышкины похороны! Всех бы вас закопать, макаки чёртовы!

    Преподобный Согэн покосился на нарушителя чинности, но молитвы не прервал. Вдова же дёрнулась, как от удара, и её бледное лицо сделалось ещё белей. Фандорин знал, что Сатоко понимает по английски, а стало быть, отвратительную выходку нельзя было оставлять без последствий.

    Эраст Петрович почтительно отступил на несколько шагов, потом, стараясь привлекать к себе поменьше внимания, развернулся и быстро направился к невеже.

    — Вон отсюда, — сказал он тихим, звенящим от ярости голосом. — Иначе…

    — Кто ты такой, япошкин прихвостень? — уставился на него инвалид бесстрашными выцветшими глазами. — Не тявкай на старину Сильвестера, не то он попортит твою смазливую мордашку.

    В здоровенной ручище что то щёлкнуло, из кулака выскочило лезвие испанского ножа.

    — Я вице консул Российской империи Фандорин, — назвался Эраст Петрович. — А вы к кто?

    — Я вице консул Господа нашего на этом кладбище. Понял ты, заика несчастный? — в тон ему ответил Сильвестер, ещё раз сплюнул и заковылял прочь, в сторону каменных надгробий, увенчанных крестами.

    Кладбищенский смотритель или сторож, догадался Фандорин и пообещал себе, что после похорон непременно наведается к приходскому священнику — пусть сделает грубияну внушение.

    Когда коллежский асессор вернулся к могиле, церемония уже закончилась. Настоятель пригласил всех к себе, выпить в память об усопшем.


    — Вот желание Мэйтана и осуществилось, — благодушно промурлыкал преподобный, когда послушник наполнил чарки подогретым сакэ, которое в монастыре называли хання, то есть «ведьмин кипяток». — Он хотел стать буддой и стал, только не при жизни, а после смерти. Так оно ещё лучше.

    Помолчали.

    Через открытые перегородки из сада дул свежий ветерок, по временам покачивая священный свиток, висевший над головой настоятеля.

    — Ибо смерть должна быть ступенькой вверх, а не топтанием на месте. Если ты уже стал буддой, то куда после этого подниматься? — продолжил Согэн, смакуя вино.

    Женщины — Сатоко и та, вторая, похожая на головастика (Эраст Петрович уже знал, что её зовут Эми Тэрада), — молитвенно сложили руки, причём Эми ещё и сочувственно покивала своей замысловатой причёской. Сидела она не нормальным образом, на коленях, а в специальном станке, куда её пристроил слуга, прежде чем удалиться.

    Понимая, что это лишь начало пространной проповеди, Фандорин решил повернуть разговор в ином направлении, занимавшем его куда больше, чем благочестивые рассуждения.

    — О кончине святого отшельника ходят самые диковинные слухи, — сказал он. — Г говорят вещи, в которые невозможно поверить…

    Лицо настоятеля залучилось добродушной улыбкой — как и следовало ожидать, Согэн отнёсся к гайдзинской невоспитанности снисходительно. Улыбка означала: «Всем известно, что некоторые иностранцы могут выучить японский язык так же хорошо, как этот голубоглазый дылда, но приличным манерам обучить их невозможно».

    — Да, наша мирная обитель подверглась тяжкому испытанию. Некоторые даже говорят, что над Храмом Преумножения Добродетели повисло проклятье. Мы опасаемся, что количество паломников теперь уменьшится. Хотя, с другой стороны, многих, наверное, привлечёт аромат таинственного. Мир Будды иногда подобен залитой солнцем равнине, а иногда — ночному лесу. — Повернувшись к вдове, преподобный мягко сказал. — Я знаю, дочь моя, как тяжело вам говорить об этом ужасном происшествии, перевернувшем вашу жизнь и омрачившем мирное существование нашей обители. Но слова — лучшее средство против горя, они так поверхностны и легковесны, что, облачив в них свою печаль, вы тем самым облегчаете бремя, гнетущее вашу душу. Чем чаще вы будете рассказывать эту страшную историю, тем скорее ваша душа вернёт утраченную гармонию. Поверьте, я знаю, что говорю. Это ничего, что я и Тэрада сан знаем все подробности, мы послушаем ещё раз.

    Плечи Сатоко мелко задрожали, но она взяла себя в руки. Поклонилась настоятелю, потом Фандорину. Заговорила ровным голосом, умолкая всякий раз, когда нужно было справиться с волнением. Слушатели терпеливо ждали, и некоторое время спустя рассказ возобновлялся.

    Время от времени вдова рассеянно поглаживала по голове свою дочурку, сладко спавшую на татами, — казалось, что эти прикосновения придают Сатоко сил.

    — Вы, должно быть, знаете, Фандорин сан, что супруг давно уже не живёт со мной. С тех пор, как родилась Акико…

    Тут голос рассказчицы прервался, и Эраст Петрович воспользовался паузой, чтобы рассмотреть девочку получше.

    Обычно дети, рождённые от связи европейца и японки, замечательно хороши собой, но бедняжке Акико не повезло. Злому року было мало того, что она родилась на свет калекой, — личико девочки, будто нарочно, собрало в себе непривлекательные физиогномические особенности обеих рас: клювоподобный нос, маленькие припухшие глазки, желтоватые паклевидные волосы. Коллежский асессор вздохнул и отвёл глаза в сторону, но там сидела жуткая Эми, так что пришлось перевести взгляд на румяное лицо настоятеля, обмахивавшего блестящую макушку маленьким веером.

    — Он говорил, что царевич Сиддхартха Гаутама тоже ушёл от жены и первенца, что алкающий просветления должен отречься от своей семьи, — мужественно продолжила Сатоко свой рассказ. — Но я знаю, что на самом деле он хотел наказать себя за то, что Акико родилась… родилась такой. В юности он перенёс дурную болезнь и считал, что это её последствия. Ах, Фандорин сан, — она впервые за всё время подняла на вице консула глаза, — вы давно его не видели. Он очень изменился. Вы бы его не узнали. В нём не осталось почти ничего человеческого.

    — Мэйтан очень далеко продвинулся по Восьмиступенной Тропе Просветления, — подхватил настоятель. — Преодолел первую ступень — Правильного Понимания, вторую — Правильного Целеустремления, третью — Правильного речеизъявления, четвёртую — Правильного Поведения, пятую — Правильной Жизни, шестую — Правильного Старания и седьмую — Правильного Умонастроения. Оставалась последняя, восьмая — Правильного Медитирования. Чтобы преодолеть её, Мэйтан выстроил в нашем саду павильон и дни напролёт созерцал Лотос, помещённый в центр Лунного Диска, дабы совместить своё кокоро с кокоро Цветка, ибо лишь в этом случае…

    — Я знаю, что такое м медитация перед изображением Адзи кан, — перебил Фандорин, боясь, что разговор свернёт в дебри эзотерического буддизма.

    Согэн вновь улыбнулся, ласково покивав дипломату головой, и лишь развёл пухлыми ручками. Стоявший у него за спиной послушник вытаращил на вице консула глаза.

    Эраст Петрович скромно потупил взгляд. Он жил в Стране Небесного Корня уже четвёртый год и, в отличие от большинства иностранцев, увлечённо постигал тайны японского мира, в том числе и куда более сокровенные, чем обычное медитирование.

    — Прошу вас, Сатоко сан, продолжайте, — попросил вице консул.

    — Мы жили поврозь. Муж дозволил мне навещать его один раз в неделю. Мы обменивались несколькими словами, потом я готовила ему фуро и подогревала кувшинчик сакэ — это была единственная плотская отрада, которую он позволял себе воскресными вечерами. Пока Мэйтан сидел в бочке с горячей водой, я ждала в саду — супруг не разрешал мне находиться рядом. Потом, ровно час спустя, подавала ему полотенце, выливала воду, и мы расставались до следующего воскресенья…

    Сатоко замолчала, низко опустив голову, а Фандорин подумал, что, наверное, лишь японская жена способна на подобное самопожертвование, причём, конечно же, ни разу не пожаловалась, не позволила себе ни единого укоризненного взгляда.

    — Так было и в минувшее воскресенье. Я наполнила фуро водой, которую сначала принесла из колодца, а потом подогрела. Помогла Мэйтану сесть, поставила рядом кувшинчик и вышла побродить по саду — там, где хоронят монахов и отшельников. Это совсем близко от места, где похоронили мужа… — Голос вдовы чуть дрогнул, но рассказ не прервался. — В небе светила полная луна, так что было совсем светло. Вдруг у ограды гайдзинского кладбища я увидела высокую фигуру в длинном чёрном одеянии.

    — У ограды? — быстро спросил Эраст Петрович. — С этой стороны или с той?

    — Сначала мне показалось, что человек стоит с другой, гайдзинской стороны, но потом фигура сделала странное движение, как будто передёрнулась, и сразу оказалась ближе, в монастырском саду. Я увидела, что это бродячий монах комусо — как положено, в рясе, на голове тэнгай.

    Так называлась соломенная шляпа особой формы, закрывавшая лицо до самого подбородка, с прорезями для глаз. Фандорин не раз видел на улицах Иокогамы этих безликих странников, собиравших подаяние для своей обители.

    — В монахе было что то необычное, я не сразу поняла, что именно — только когда он приблизился. Во первых, он был ужасно высокий, даже выше, чем вы. Во вторых, он как то слишком плавно шёл — словно не переступал ногами по земле, а плыл или скользил по ней. Впрочем, толком разглядеть это я не могла — над травой стелился ночной туман. Да и невежливо пялиться на ноги святому человеку. Я приняла его за гостя храма. Поспешила навстречу, поклонилась и спросила, не могу ли я ему чем нибудь услужить. Быть может, он заблудился в саду, или не может найти уборной, или желает отдохнуть на скамье возле Карпового пруда.

    Монах ничего не отвечал. Тогда я разогнулась, посмотрела на него снизу вверх и увидела… увидела, что у него нет головы. Сквозь редкое плетение соломы зияла пустота. У комусо прямо над плечами мерцал жёлтый диск луны. Тут он протянул ко мне руку, и я увидела, что рукав рясы тоже пуст — в нём одна чернота. А потом я уже ничего не видела, потому что милосердный Будда дозволил мне лишиться чувств. Ах, почему оборотень не высосал мою кровь? Всё равно я была в обмороке и ничего бы не ощутила!

    Это была единственная фраза, которую рассказчица произнесла с чувством. Эраст Петрович знал, что Сатоко — женщина здравого ума, вряд ли склонная к истерическим галлюцинациям, и не нашёлся, что сказать — так поразила его эта фантастическая история.

    А ужасная Эми Тэрада воскликнула:

    — И она ещё спрашивает! Потому он и не стал сосать вашу кровь, что вы лишились чувств. Сигумо должен смотреть в глаза жертвы, иначе ему невкусно. Уж я то его повадки знаю!

    — Кто кто? Сигумо? — повторил вице консул незнакомое слово.

    — Расскажите про Паука Смерти, дочь моя, — наклонился к карлице настоятель. — Господину чиновнику восьмого ранга это будет интересно. В мире Будды немало диковинного, и нам, жалким недоумкам, подчас не под силу разобраться в этих пугающих явлениях. Остаётся лишь уповать на молитву. Прошу вас, Тэрада сан.

    Фандорин заставил себя смотреть на полуженщину полуребенка, чтобы не оскорблять её чувств. Вот ведь странно! Каждая из частей тела Эми Тэрады была само совершенство: и утончённое лицо, и очаровательное миниатюрное тельце, но, прилепленные друг к другу, две прекрасные половинки образовывали поистине устрашающее целое.

    — Мой отец, наследственный владелец прославленного купеческого дома, отличался набожностью и два раза в год — перед цветением сакуры и на праздник Бон — со всей семьёй непременно отправлялся на богомолье в какой нибудь известный храм или монастырь, — охотно начала Эми. Сразу было видно, что эту историю она рассказывала много раз. — Так было и в то лето, когда мне сравнялось четыре года. Мы приехали в этот достославный монастырь, чтобы почтить память предков. Ночью мои родители отправились на реку — спустить на воду поминальный кораблик, а меня оставили в гостевых покоях, на попечении няньки. Она скоро уснула, я же, взбудораженная ночлегом в непривычном месте, лежала на футоне и смотрела на потолок. Снаружи светила луна, и по доскам колыхались причудливые чёрные пятна — это покачивались деревья в саду под дуновением ветра. Вдруг я заметила, что одно из пятен гуще остальных. Оно тоже двигалось, но не влево вправо, а сверху вниз. Я смотрела на него во все глаза и вдруг поняла: это не тень, а какой то чёрный комок или сгусток. Он завис над моей похрапывающей нянькой, немного покачался и стал перемещаться в мою сторону, быстро увеличиваясь. Я увидела, что это огромный чёрный паук, который раскачивался на свисавшей с потолка паутине. Хоть я была совсем ещё крошка и мало что понимала, но мне сделалось невыносимо страшно — так страшно, что перехватило дыхание. Я хотела позвать няньку, но не могла.

    Эми испытующе заглянула Фандорину в глаза, чтобы проверить, насколько тот увлечён рассказом.

    Вице консул слушал внимательно и даже иногда вставлял учтивые восклицания: «Ах вот как?», «О!», «Э э э?!», но пигалице этого, кажется, показалось недостаточно. Она зловеще сдвинула брови и заговорила сдавленным, замогильным голосом:

    — Я зажмурилась от ужаса, а когда открыла глаза, увидела над собой монаха в чёрной рясе и низко опущенной соломенной шляпе. В первый миг я обрадовалась. «Дяденька, — пролепетала я. — Как хорошо, что ты пришёл! Здесь был большой пребольшой паук!» Но монах поднял руку, и из рукава ко мне потянулось мохнатое щупальце. О, до чего оно было отвратительно! Я ощутила острый запах сырой земли, увидела прямо перед собой два ярких, злобных огонька и уже не могла больше пошевелиться. Вот отсюда по всему телу стала разливаться холодная немота. — Крошечная ручка с длинными, покрытыми лаком ноготками коснулась горла. — Сигумо наверняка высосал бы из меня всю кровь, но тут нянька громко всхрапнула. На миг паук расцепил челюсти, я очнулась и громко заплакала. «Что? Плохой сон приснился?» — спросила нянька хриплым голосом. В то же мгновение монах сжался, превратился в чёрный шар и стремительно взлетел к потолку. Секунду спустя осталось лишь пятно, но и оно превратилось в тень… Я была слишком мала, чтобы толком объяснить родителям, что со мной произошло. Они решили, что я заболела лихорадкой и это из за неё моё тело перестало расти. Но я то знала: это Сигумо высосал из меня жизненные соки.

    Она заплакала, что, очевидно, входило в ритуал рассказа. Во всяком случае ни Сатоко, ни настоятель утешать её не стали. Плакала Эми весьма изящно, прикрыв лицо узорчатым рукавом, а потом деликатно высморкалась в бумажный платочек.

    Добродушно улыбнувшись, преподобный сказал:

    — Нет худа без добра. Зато мы имеем счастье уже столько лет оказывать вам гостеприимство, дочь моя. Госпожа Тэрада со слугами и служанками проживает в особом доме, на территории монастыря, — пояснил Согэн вице консулу. — И мы от души этому рады.

    Эми взглянула из за рукава на дипломата и поняла, что тот не слишком впечатлен её историей. Глаза кукольной женщины сердито засверкали, и настоятелю она ответила грубо:

    — Ещё бы! Ведь батюшка платит за меня монастырю немалые деньги! Лишь бы я не мозолила ему глаза своим уродством!

    И тут уж разрыдалась по настоящему, громко и зло. Согэн нисколько не обиделся.

    — Как знать, что такое уродство? — примирительно сказал он. — Безобразнейший из смертных бывает прекрасен в глазах Будды, а наипервейшая красавица может казаться Ему мерзким гноилищем.

    Но это глубокомысленное суждение не утешило Эми, она разревелась ещё пуще.

    Наклонившись к Сатоко, коллежский асессор вполголоса спросил:

    — Значит, вы не видели, как всё произошло? Обморок был таким глубоким?

    — Когда мы нашли Сатоко сан, то решили, что она мертва, — ответил за вдову преподобный. — Сердце билось медленно, едва слышно. Лекарю удалось вернуть её к жизни лишь ценой многочасовых усилий при помощи китайских иголок и прижиганий моксой. К тому времени тело несчастного Мэйтана уже давно унесли. Поистине прискорбная кончина для праведника.

    — А все потому что меня не послушали, — шмыгнула носом Эми. — Что я вам сказала, когда возле павильона нашли кучу?

    — П простите? — удивился Эраст Петрович.

    — Мне неловко говорить за столом о подобных вещах… — Сатоко виновато посмотрела на дипломата. — Но за неделю до смерти, утром, муж обнаружил на пороге своей кельи большую кучу нечистот.

    — Дерьма, — коротко пояснил настоятель удивлённо поднявшему брови Фандорину. — Здоровенную. Человеку столько не навалить, даже если он съест целый мешок риса с соевым соусом.

    — А Сигумо может! — блеснула глазами Эми. — Облик у него паучий, а дерьмо человечье, потому что он оборотень. Я сразу тогда сказала Сатоко сан: «Неспроста это, берегитесь. Какой нибудь нечистый дух подбирается к вашему супругу». Сказала я так или нет?

    — Да, это правда, — тихо молвила Сатоко. — А я лишь посмеялась. Никогда себе этого не прощу. Но покойный супруг не верил в нечистую силу и мне запрещал…

    — Это потому что он был гайдзин, хоть и святой отшельник, — отрезала Эми. — Душа у него была неяпонская. Нипочём ему было не достичь просветления, так до скончания века и топтался бы на восьмой ступени.

    Бестактное замечание повлекло за собой продолжительную паузу. Настоятель наморщил лоб, но так и не вспомнил какого нибудь спасительного изречения. Послушник вжал голову в плечи. Сатоко просто опустила глаза.

    — П преподобный, а мог бы я посмотреть на место, где умер Мэйтан? — спросил Эраст Петрович.

    — Разумеется. Вас проводит Араки. — Настоятель кивнул на послушника. — Всё покажет и расскажет. К тому же именно он первым обнаружил Мэйтана.


    Коллежский асессор и его провожатый прошли через посыпанный белым песком двор, миновали трёхъярусную пагоду и оказались в монастырском саду, замечательно просторном и тенистом.

    — Раньше сад был ещё больше, но пришлось отдать половину под кладбище заморских варваров, — сказал Араки и, покраснев, поправился. — То есть, я хотел сказать, господ иностранцев.

    — А где же келья Мэйтана?

    — Она была за колодцем, вон в тех зарослях, — показал монашек. — Но после того, что случилось, отец Согэн провёл церемонию очищения: сжёг павильон дотла, чтобы отогнать от нехорошего места злых духов.

    — Сжёг? — нахмурился вице консул. — Ну, рассказывайте. Лишь то, что видели собственными глазами. И, пожалуйста, ничего не упускайте, никаких п подробностей.

    Араки кивнул и старательно наморщил лоб.

    — Значит, так. На рассвете я проснулся и вышел по нужде. По малой нужде. Я всегда в четвёртом часу после полуночи просыпаюсь и выхожу по малой нужде, даже если накануне выпил всего одну чашку чаю. Таково уж устройство моего мочевого пузыря. Должно быть, он…

    — Подробно, но не до такой степени, — перебил его Фандорин. — Итак, вы проснулись в четвёртом часу. Где находится ваша спальня?

    — Младшая братия спит вон там, — показал Араки на длинное одноэтажное здание. — У нас в конце коридора есть своё отхожее место, но на рассвете я всегда хожу мочиться в сад — там такой чудесный предрассветный сумрак, так благоухают растения, и уже начинают петь птицы…

    — П понятно. Дальше.

    — Ночью я несколько раз просыпался, потому что где то близко выли и рычали собаки. Когда же я вышел в сад, то увидел, что вон там, подле сточной канавы, собралась целая свора бродячих псов. Они лезли друг на друга, шумели. Раньше такого никогда не случалось. Я подошёл, чтобы их отогнать…

    — В канаве что нибудь было? — быстро спросил дипломат.

    — Не знаю… Я не посмотрел. По моему, ничего, иначе я бы заметил.

    — Хорошо, п продолжайте.

    — Я замахнулся на псов своим гэта. Кажется, правым, — добавил Араки, видимо, вспомнив о подробностях. — Вы знаете, иокогамские дворняжки очень трусливы, прогнать их нетрудно. Но эти собаки были странные. Они не убежали, а бросились на меня с рычанием и лаем, так что я не на шутку испугался и кинулся бежать — по направлению к келье Мэйтана. Собаки отстали, я остановился возле павильона перевести дух и вдруг заметил нечто удивительное. Отшельник сидел в бочке с водой. Я знал, что по воскресеньям вечером отец Мэйтан принимает фуро в саду, рядом со своей кельей. Наслаждается теплом, чистотой, стрекотом цикад… Но не до рассвета же! Голова Мэйтана была запрокинута, и я решил, что он спит. Должно быть, разморило в горячей воде. Но где же его оку сан? Не могла же она уйти? Я приблизился и позвал отшельника. Потом почтительно тронул его за плечо. Кожа оказалась совсем холодная, а вода в бочке и вовсе ледяная.

    — Вы уверены?

    — Да, я даже отдёрнул руку. Становилось светло, и я заметил, что Мэйтан белого цвета. Такими белыми не бывают даже гайдзины! А ещё я разглядел на шее у него две красные точки, вот здесь… — Послушник передёрнулся и с опаской поглядел по сторонам. — Мне стало не по себе. Я попятился и споткнулся об оку сан. Она лежала в высокой траве и была в чёрном кимоно, поэтому я её не сразу разглядел. Ну, тут я закричал, побежал в братский корпус и поднял всех на ноги… Это уж потом мне объяснили, что на Мэйтана напал паук оборотень и высосал из него всю кровь. Лекарь сказал, что Сигумо не оставил в жилах мертвеца ни единой капельки.

    — Ни единой? Вот как… А где б бочка, в которой сидел Мэйтан? Я бы хотел на неё взглянуть.

    Послушник удивился:

    — Как где? Отец настоятель, конечно же, приказал её сжечь. Разве можно было оставить в обители этот нечистый предмет?

    — Место преступления затоптано, улики уничтожены, свидетелей нет, — пробормотал вице консул по русски и вздохнул.

    Араки, покряхтев, робко произнёс:

    — Если вам будет угодно выслушать моё ничтожное мнение, отец Мэйтан сам виноват. Как это можно, чтобы гайдзин вознамерился стать буддой? Немудрёно, что Сигумо на него разгневался. Вот и вы, господин, знаете слишком много для иностранца — даже про то, как медитировать перед изображением Лотоса. Лучше бы вам уйти отсюда, и чем скорее, тем лучше. Сигумо где то здесь, он всё видит, всё слышит…

    — Б благодарю за добрый совет, — слегка поклонился Фандорин.

    Наведался на пепелище, побродил по поляне. Задумчиво пробормотал вслух, опять по русски:

    — Что за странная судьба. Родиться в Петербурге, закончить Училище п правоведения, дослужиться до коллежского советника, а потом стать Мэйтаном и насытить своей кровью японского оборотня…

    Присел на корточки, поковырял землю. То же самое проделал у сточной канавы, но провозился там дольше — минуты этак с три. Покачал головой, встал.

    — Ладно, теперь к п преподобному.


    У порога настоятельского дома топтался детина, плечи которого служили Эми Тэраде средством передвижения. Вице консул вспомнил, как бесцеремонно калека обходится со своим слугой. Слов на него она не тратила: если нужно было повернуть налево, дёргала за одно ухо, если направо — за другое; когда хотела остановиться, нетерпеливо молотила веером по макушке. Здоровяк сносил такое обращение самым смиренным образом. Когда он бережно усаживал свою хозяйку в покоях Согэна, то по оплошности слишком сильно сдавил её своими ручищами. Маленькая злюка немедленно впилась ему в запястье мелкими, острыми зубками — да так, что выступила кровь. Но слуга безропотно стерпел наказание и ещё рассыпался в извинениях.

    Послушник Араки поднялся по ступенькам, а Фандорин задержался подле слуги.

    — Как тебя зовут?

    — Кэнкити, — грубым и зычным басом ответил здоровяк.

    Он был на пару дюймов выше Эраста Петровича, то есть необычайно высоким для туземца. Грудь — как бочка, широченные плечи, а руки с хорошую оглоблю. Из под низкого лба на гайдзина смотрели сонные, припухшие глазки.

    — Тебе, должно быть, очень много платят за твою нелёгкую службу? — спросил Фандорин, с любопытством разглядывая великана.

    — Я получаю кров, еду и десять сэнов в неделю, — равнодушно пророкотал тот.

    — Так мало? Но при твоей стати ты мог бы найти куда более выгодную с службу!

    Слуга молчал.

    — Наверное, ты привык к своей госпоже? Привязался к ней? — не унимался заинтригованный вице консул.

    — Чего?

    — Я говорю, ты, вероятно, очень любишь свою г госпожу?

    Кэнкити искренне удивился:

    — Да как же её не любить? Она такая… красивая. Она как куколка хина нингё, которую ставят на алтарь в Праздник Девочек.

    Воистину chacun a son goût1, подумал Эраст Петрович, поднимаясь на крыльцо.


    — Отец настоятель, сударыни, я осмотрел место з злодеяния и теперь знаю, как снять с монастыря проклятье, — объявил коллежский асессор прямо с порога. — Я сделаю это нынче же ночью.

    Преподобный Согэн поперхнулся «ведьминым кипятком» и громко закашлялся. Эми испуганно всплеснула рукавами, а Сатоко быстро обернулась к вошедшему.

    Дипломат обвёл всех троих весёлым, уверенным взглядом и опустился на циновки.

    — Задачка не из г головоломных, — обронил он и потянулся к кувшинчику. — Вы позволите?

    — Да да, конечно. Прошу извинить!

    Настоятель сам налил гостю сакэ, причём не совсем удачно — на столик пролилось несколько капель.

    — Мы не ослышались? Вы собираетесь прогнать из монастыря оборотня?

    — Не прогнать, а п поймать. И, уверяю вас, это будет не так уж трудно, — загадочно улыбнулся Эраст Петрович. — Как известно, оборотни имеют две природы — призрака и человека. Вот на человека то я и поохочусь.

    Трое остальных переглянулись. Покряхтев, Согэн деликатно заметил:

    — Господин чиновник восьмого ранга, мы наслышаны о ваших выдающихся способностях… Я знаю, что вы получили орден за расследование убийства министра Окубо. Известно также, что наше правительство не раз обращалось к вам за советом в весьма запутанных делах, но… Но это материя совсем иного рода. Здесь вам не помогут достижения техники и ваш замечательный ум. Мы ведь имеем дело не с заговорщиком и не с убийцей, а с Сигумо.

    Последнее слово настоятель произнёс совсем тихо — таким зловещим шёпотом, что у малютки Эми от страха задрожал подбородок.

    — Раз убил — значит, убийца, — хладнокровно пожал плечами Эраст Петрович. — А убийцу оставлять без кары нельзя. Это подрывает устои общества, не правда ли, святой отец?

    Настоятель вздохнул, возвёл очи к потолку:

    — До чего же вы, люди Запада, ограниченны! Вы верите только тому, что можно увидеть глазами и пощупать руками. Именно это и погубит вашу цивилизацию. Умоляю вас, Фандорин сан, не шутите с нечистой силой. У вас нет для этого ни достаточных знаний, ни подобающего оружия. Вы погибнете и тем самым навлечёте на нашу обитель ещё большие несчастья!

    И тут Сатоко тихо сказала:

    — Вы зря тратите время, преподобный. Я знаю господина чиновника восьмого ранга. Если он принял решение, то не отступится. Сегодня ночью Сигумо будет наказан за смерть моего мужа.


    Куда меньше оптимизма проявил начальник Эраста Петровича, узнав о намерении своего помощника.

    — Есть три вероятности, — недовольно объявил консул, поочерёдно загибая костлявые остзейские пальцы. — Ты спровоцируешь дипломатический скандал на почве оскорбления туземных верований. Ты ввяжешься в уголовщину и получишь удар ножом. Ты ничего не добьёшься и лишь выставишь себя, а заодно и Российскую империю, на посмешище перед всем Сеттльментом. Ни один из трёх вариантов мне не нравится.

    — Существует ещё ч четвёртый. Я поймаю убийцу.

    — Стало быть, три к одному? — уточнил Вебер, заядлый игрок на скачках. — Идёт. Триста против ста? Только ставку внеси заранее. На случай, если не вернёшься.

    Эраст Петрович выложил на стол сто серебряных мексиканских долларов, консул — триста. Пари было скреплено рукопожатием, и Фандорин отправился готовиться к ночной эскападе.

    Поразмыслив, он пришёл к выводу, что для встречи с японским оборотнем будет уместней одеться по туземному. В гардеробе у коллежского асессора имелось два японских наряда: белое кимоно с ткаными гербами (подарок принца императорской крови за консультацию в одном щекотливом деле) и чёрный облегающий наряд, какие носят синоби, мастера из клана профессиональных шпионов. Надев этот костюм да ещё прикрыв лицо чёрной маской, в темноте становишься почти невидимым.

    После недолгого колебания Эраст Петрович выбрал белое кимоно.


    На дело он отправился за час до полуночи. Прошёл по Банду, главной эспланаде Сеттльмента, миновал мост Ятобаси и оказался на холме, где располагался монастырь Преумножения Добродетели.

    Время было позднее, и никого из знакомых Эраст Петрович не встретил — иначе пришлось бы объясняться по поводу странного наряда.

    Миновав ворота буддийской обители, вице консул поднялся чуть выше — туда, где начиналось Иностранное кладбище. Калитка была закрыта, но дипломата это не остановило. Он засунул за пояс полы своего длинного одеяния и с обезьяньей ловкостью перелез через ограду.

    За двадцать лет своего существования кладбище изрядно разрослось — вместе с Сеттльментом. Трудно было поверить, что не столь давно этот кусок земли принадлежал монастырю секты Сингон — ничего «языческого» здесь не осталось. Лунный свет, просачиваясь сквозь листву, ложился на мраморные распятья, чугунные оградки, кургузых каменных ангелов. Попадались и православные кресты, наглядное подтверждение российского присутствия на Тихом океане.

    Эраст Петрович шёл по каменной дорожке, звонко стуча деревянными сандалиями, да ещё насвистывал японскую песенку. На его белоснежном кимоно вспыхивало искорками серебряное шитьё.

    Вдруг он заметил, что над некоторыми могилами поигрывает точно такое же серебристое сияние. Присмотрелся — и поневоле вздрогнул.

    Над перекладиной креста поблёскивала паутина, в центре которой покачивался огромный чёрный паучище. Эраст Петрович сказал себе: «Спокойно, это японский длинноногий паук, Heteropoda venatoria, y них сейчас пора ночной охоты». Тряхнул головой и отправился дальше, насвистывая громче прежнего.

    Сзади послышался не вполне понятный звук: какое то шарканье вперемежку со стуком. Шум быстро приближался, но коллежский асессор его, казалось, не слышал. Остановился подле бамбуковой ограды, за которой начиналась туземная часть кладбища. Беспечно потянулся.

    — Гнусная мартышка! — просипел по английски прерывающийся от бешенства голос. — Я тебе покажу, как топтать освящённую землю!

    И на спину дипломата обрушился удар тяжёлого костыля, но Эраст Петрович так проворно отскочил в сторону, что заострённый, окованный железом конец лишь коснулся шёлкового кимоно.

    — Наглые японские твари! — прорычал одноногий кладбищенский сторож. — Вам мало поганить воздух языческими курениями и тревожить усопших своими бесовскими завываниями! Ты посмел нарушить ночной покой христианских душ! За это ты мне дорого заплатишь!

    Произнося эту тираду, Сильвестер продолжал наскакивать на нарушителя ночного спокойствия, размахивая своим устрашающим оружием. Вице консул без труда уклонялся от ударов, всё глубже отступая в густую тень деревьев.

    — Ах, ты так?! — взъярился полоумный калека. — Закопаю под забором, как собаку!

    И метнул в противника костыль, да так сноровисто, что Фандорин едва успел присесть — иначе железное острие пронзило бы ему грудь. Просвистев в воздухе, оно с хрустом впилось в ствол дерева.

    Но и этого Сильвестеру показалось мало.

    Раздался звонкий щелчок, и в руке сторожа сверкнуло длинное лезвие навахи. Кажется, он всерьёз собрался осуществить своё кровожадное намерение.

    А между тем, отступать коллежскому асессору было некуда: спиной он упёрся в дерево, справа был забор, слева — колючие кусты.

    Однако Эраст Петрович и не думал отступать. Напротив, он сделал шаг навстречу и поступил с инвалидом не по джентльменски: из правого рукава кимоно вылетела тонкая стальная цепочка с крюком на конце, обвилась вокруг деревяшки, заменявшей Сильвестеру ногу, рывок — и сторож грохнулся на спину. Фандорин наступил на руку, сжимавшую нож, а второй ногой нанёс несостоявшемуся убийце три четыре несильных, но точно выверенных удара, произведших самое благотворное действие: злобный калека перестал изрыгать ругательства и, как пишут в старых романах, совершенно умирился нравом.

    — Друг мой, — мягко сказал ему Эраст Петрович. — У меня есть к вам несколько в вопросов.


    Десять минут спустя над бамбуковой оградой взметнулась белая, посверкивающая серебром фигура — это вице консул перемахнул через перекладину, делившую кладбище на две половины, и оказался на монастырской земле.

    Там он повёл себя малопонятным, даже интригующим образом.

    По прежнему нисколько не таясь и, словно нарочно, передвигаясь все больше по освещённым луной местам, Эраст Петрович прямиком отправился к колодцу и отмерил расстояние, отделявшее монастырский источник водоснабжения от пепелища, что осталось на месте Мэйтановой кельи.

    Затем точно таким же манером измерил дистанцию от павильона до сточной канавы и у сей последней задержался: поковырял палочкой почву, зачем то насыпал немного в мешочек. Удовлетворённо сам себе кивнул.

    После этого вернулся к месту, где Сигумо умертвил свою несчастную жертву, но никаких действий там производить не стал, а просто сел на траву и принялся чего то ждать, время от времени поглядывая на карманные часы.

    Прошло пять минут, десять, двадцать. Миновала полночь, объявив о себе глухими ударами церковного колокола, донёсшимися с дальнего конца Иностранного кладбища.

    На поляне ровным счётом ничего не происходило. Кроме, пожалуй, одного: вице консула явно начинало клонить в сон. Он несколько раз зевнул, прикрывая рот ладонью. Голова опустилась на грудь. Эраст Петрович вскинулся, потёр глаза, но минуту спустя опять заклевал носом — похоже, дремота становилась необоримой. Подбородок снова коснулся груди и больше уж не поднялся. Дыхание коллежского асессора сделалось глубоким и ровным.

    Где то на дереве громко заухала ночная птица, но Фандорин не проснулся. Не разбудила его и букашка, предпринявшая рискованное восхождение с ворота кимоно на волевой подбородок, а оттуда на щёку и высокий лоб Эраста Петровича.

    Но стоило в ближних зарослях чему то хрустнуть — совсем негромко, как вице консул немедленно пробудился. Вскочил, в несколько стремительных прыжков преодолел расстояние, отделявшее его от кустов. Раздвинул ветки и обмер.

    На суку старой узловатой яблони висела плетёная торба, в которой, слегка покачиваясь, сидела Эми Тэрада и смотрела на коллежского асессора широко раскрытыми, мерцающими глазами.

    Эта зловещая картина заставила Фандорина, человека не робкого десятка, содрогнуться.

    — Вы?! — воскликнул он. — Вы?!

    Пигалица не ответила, лишь гневно оскалила белые зубки.

    Коллежский асессор шагнул вперёд и протянул руку, чтобы снять корзинку с ветви, но не успел — сверху ему на голову обрушился удар чудовищной силы, и Эраст Петрович без чувств повалился на траву.


    Очнулся он от ноющей боли в темени, которая при этом была не лишена своеобразной приятности. Прежде чем открыть глаза, Фандорин попытался разобраться в природе этого странного ощущения — и разобрался. Резь смягчали и компенсировали два обстоятельства: холод и тепло. Причём холодом обволакивало самый источник боли, что лишало её остроты, а тепло шло снизу, от затылка и шеи.

    И лишь в следующее мгновение, разлепив тяжёлые веки, коллежский асессор понял, что лежит на траве, в том же месте, где упал. Его голова покоится на коленях у сидящей Сатоко и обвязана мокрой холодной тканью. Осторожно коснувшись пальцами темени, вице консул обнаружил там изрядную шишку и наконец всё вспомнил.

    «Что со мной случилось?» — хотел он спросить, но вдова Мэйтана нарушила молчание первой.

    — Мне не спалось. Опять. Каждую ночь не могу уснуть, всё тянет к этому проклятому месту. Я пришла. Увидела на траве белое. Сначала подумала, вернулся муж. Но это были вы. Что с вами стряслось? На вас напал Сигумо?

    Поняв, что Сатоко на его вопрос не ответит, Эраст Петрович сел, а потом и поднялся на ноги. Он понемногу приходил в себя. Ушиб, но сотрясения, кажется, нет, поставил он диагноз самому себе и о шишке больше не думал. Череп у дипломата был крепкий.

    Приблизившись к яблоне, на которой давеча висела Эми Тэрада, коллежский асессор внимательно рассмотрел сук, но никаких следов не обнаружил. Ветка была толстая, покрытая грубой корой. Ни царапины, ни примятых листьев.

    — Вы перевязали мне голову… — сказал он, вернувшись к Сатоко. — Как это странно…

    — Что странно?

    — Всё. Здесь всё странно. Разумеется, никакой чертовщины, но очень уж по японски…

    — Никакой чертовщины? — переспросила она.

    Фандорин сел на траву напротив Сатоко и заговорил с ней доверительным тоном, как с доброй знакомой, каковой вдова бывшего сослуживца, собственно, и являлась.

    — Собаки у сточной канавы. Это раз. Ледяная вода в бочке. Это два.

    — Что это значит? — напряжённо сдвинула брови Сатоко.

    — Послушника Араки удивило необычное поведение б бродячих псов, которые сгрудились у сточной канавы и были очень возбуждены. Я сразу заподозрил, что туда слили кровь убитого. Уверен, что анализ почвы это подтвердит. — Эраст Петрович достал из широкого рукава маленький мешочек. — Если так, то, значит, никакого оборотня не было. И второе: Араки сказал, что вода в бочке была ледяной. Он вышел в сад на рассвете, то есть примерно через четыре часа после смерти Мэйтана. За это время вода до такой степени не остыла бы. Уж во всяком случае она не стала бы ледяной — сейчас лето, ночи тёплые. Кто то выпустил у Мэйтана всю кровь, потом вычерпал замутнённую воду и вылил её в сточную канаву, а взамен из колодца принёс свежей воды, холодной. Мне оставалось лишь установить, кто это сделал.

    — Тот, кто ударил вас? — показала Сатоко на перевязанную голову вице консула. — Но ведь вы не видели этого человека.

    — Не видел, — пожал плечами Фандорин, — но догадаться нетрудно. Вон на том дереве, в неком подобии люльки, висела госпожа Тэрада. Я был слишком ошарашен этим п причудливым зрелищем, иначе непременно сообразил бы, что её верный носильщик Кэнкити должен быть где то неподалёку. К тому же он единственный, кто мог нанести мне удар сверху — ведь этот детина выше меня ростом.

    — Тэрада сан? — воскликнула Сатоко. — Так это она умертвила моего мужа?

    — Ну что вы. Малютка Эми просто слишком любопытна. Услышав, что нынче ночью я собираюсь устроить охоту на Сигумо, она заранее заняла удобное место в б бельэтаже. А Кэнкити набросился на меня, подумав, что я хочу причинить вред его обожаемой госпоже. Нет, Тэрада сан здесь ни при чём. Хотя барышня она исключительно неприятная. Испорченная, капризная, злая, да и смотреть на неё, прямо скажем, удовольствие сомнительное. Не понимаю, почему вы с ней дружите?

    — Я скажу, — ответила Сатоко, опустив голову. — Когда я вижу Тэраду сан, мне становится легче… Моя Акико перестаёт казаться мне самым несчастным существом на свете… Но если это была не Тэрада сан, то кто же?

    — Вот это я и собирался выяснить. Нужно было д допросить смотрителя Иностранного кладбища. Его сторожка находится сразу за оградой. Судя по отёчности лица и нервическому тику, этот субъект наверняка страдает бессонницей. К тому же, как я понял из нашего с ним краткого диалога, мистер Сильвестер испытывает нездоровый интерес к соседнему владению. Характер у этого человека трудный, вряд ли он стал бы отвечать на мои вопросы, поэтому пришлось устроить маленькую демонстрацию. Собственно, даже п провокацию. Не буду утомлять вас подробностями, они несущественны. Главное, что сторож полностью удовлетворил моё любопытство. Предположения подтвердились. Да, это он неделю назад вывалил на крыльцо кельи Мэйтана ведро нечистот. Сильвестер — человек полупомешанный. У этого бывшего матроса навязчивая идея — прогнать с кладбищенского холма «идолопоклонников». Тринадцать лет назад, во времена смуты, на него напали ронины. Он спасся лишь тем, что успел вскарабкаться по водосточной трубе, однако острый клинок отсек ему ногу. С тех пор он люто ненавидит японцев и их «языческую» религию.

    — Ах, я всё поняла! — прикрыла пальцами рот Сатоко. — Мой муж был для этого человека предателем. Сначала сторож попытался выжить его из сада, а когда не удалось, умертвил, воспользовавшись японской легендой! Он думал, что монахи испугаются и монастырь опустеет! Сторожу легко было изобразить оборотня! Достаточно было укрыться с головой чёрной рясой, а сверху прикрепить плетёный тэнгай. То то сквозь него просвечивала луна! А передвигался он так странно, потому что у него деревянная нога!

    Фандорин выслушал вдову и покачал головой:

    — Не с складывается. Откуда невежественному матросу знать японские легенды? Он и язык то побрезговал выучить. Нет, Сильвестер не убийца. Но, как я и предполагал, он видел убийцу, и даже дважды. Его мучила бессонница, он несколько раз выходил из сторожки покурить трубку, а убийце понадобилось немало времени на осуществление своего п плана. К тому же, как вы помните, ночь была такая же лунная, как нынче.

    — Кого он видел? — спросила Сатоко, не поднимая глаз.

    — Вас, — так же тихо ответил Фандорин. — Кого ж ещё? Сначала Сильвестер видел, как женщина в чёрном кимоно носила ведра к сточной канаве. А когда вышел в другой раз, незадолго перед рассветом, она носила воду от колодца к павильону. Я знал, что Мэйтана могли убить только вы. Но нужно было подтверждение.

    — Знали? — повторила Сатоко, по прежнему не глядя на молодого человека. — Откуда?

    — Я не верю в п привидения, и ваша история о безголовом монахе меня не убедила. Это раз. Вам очень легко было осуществить своё намерение: сначала опоить мужа сонным зельем, подмешанным в сакэ, потом проколоть ему артерию, а после этого оставалось лишь поменять воду в бочке. Когда я хвастался перед настоятелем, что выловлю «оборотня» нынче же ночью, мои слова адресовались вам. Вы должны были знать, что я слов на ветер не бросаю и, если говорю так уверенно, значит, обнаружил какие то улики. Я не сомневался: вы непременно явитесь в сад, чтобы проследить за моими действиями… Я был готов к встрече, но меня сбила Эми. Это ведь она подала вам идею изобразить нападение Сигумо — когда, после инцидента с нечистотами, стала кричать об опасности, угрожающей Мэйтану?

    Ответа не было. Пробор на опущенной голове Сатоко казался неестественно белым. Фандорин даже наклонился, чтобы рассмотреть его получше, и увидел, что волосы крашеные — у корней они были совсем седые.

    — Но две вещи остались для меня з загадкой, — продолжил вице консул после паузы. — Почему вы не убили меня, когда я лежал оглушённый и беспомощный? Вам ничего не стоило изобразить новое нападение оборотня. И второе: почему вы умертвили мужа?

    Зная, сколь тверды характером женщины склада Сатоко, Эраст Петрович снова не ждал ответа. И ошибся.

    — Я не убила вас, потому что вы не сделали мне зла, вы лишь выполняли долг по отношению к бывшему другу, — заговорила вдова сдавленным голосом. Сначала медленно, с запинкой, потом всё быстрее и быстрее. — Нет, неправда… Я хотела проткнуть вам горло заколкой. Уже подняла руку. Но не смогла. Не было ненависти… Я оказалась слишком слаба, и расплачиваться за это придётся моей девочке. Я всё таки не смогла её защитить.

    — Я вас не понимаю, — нахмурился Фандорин. — При чём здесь Акико?

    — Он хотел разлучить нас. — Сатоко резко подняла голову. Её глаза горели сухим, яростным блеском. — Он сказал: «Нечего её здесь держать. В Гонконге есть приют для детей калек. Мы отправим её туда, и она не будет больше стоять между нами. Я не стану буддой, я понял это. Я вернусь к тебе, и мы попробуем жить заново». Я умоляла его сжалиться, плакала, но он был непреклонен. «Ты ничего не понимаешь, — сказал он. — Так будет лучше для всех. Через неделю придёт пароход из Гонконга, на нём будет монахиня из приюта». Я поняла: человек, который хотел, но не смог стать буддой, становится дьяволом. Моя Акико не нужна никому на всём белом свете, кроме меня. Она обречена. Среди чужих людей она зачахнет. И тогда я сказала себе, что должна убить Мэйтана. Но убить так, чтобы никто меня не обвинил, иначе мою девочку отберут… Я сделала то, что собиралась, и упала, и лишилась чувств, и, наверное, умерла бы, но искусный лекарь вернул меня к жизни. Всё было зря. У меня не хватило сил вонзить вам в горло железную заколку, и теперь меня заточат в тюрьму, а моя дочь сгинет в приюте…


    — Ну что, Эраст, поймал Паука Смерти? — спросил консул Вебер, встретившись со своим помощником у табльдота (оба дипломата были люди холостые и обыкновенно завтракали в «Гранд отеле», по соседству с консульством).

    Бледноватый после бессонной ночи Фандорин сконфуженно улыбнулся:

    — Увы, Карлуша. Ты был прав: я попусту проторчал на этом чёртовом кладбище всю ночь. Лишь выставил себя б болваном.

    — Стало быть, сто долларов мои. Впредь будешь слушаться советов начальства, — изрёк консул, отправляя в рот ломтик ростбифа.


    TABLE TALK 1882 года



    После кофе и ликёров заговорили о таинственном. Хозяйка салона Лидия Николаевна Одинцова, нарочно не глядя в сторону нового гостя, самого модного мужчины сезона, сказала:

    — Вся Москва говорит, будто бедного Соболева отравил Бисмарк. Неужели общество так никогда и не узнает подоплёки этой ужасной трагедии?

    Гостя, которым Лидия Николаевна сегодня потчевала завсегдатаев, звали Эрастом Петровичем Фандориным. Он был умопомрачительно хорош собой, окутан ореолом загадочности и к тому же холост. Чтобы заполучить Эраста Петровича в салон, хозяйке пришлось осуществить сложнейшую, многоступенчатую интригу, на которые Лидия Николаевна была непревзойдённой мастерицей.

    Реплика адресовалась Архипу Гиацинтовичу Мустафину, давнему другу дома. Мустафин, человек тонкого ума, понял замысел Лидии Николаевны с полуслова и молвил, искоса взглянув на молодого коллежского асессора из под красноватых голых век:

    — А мне говорили, что нашего Белого Генерала будто бы погубила роковая страсть.

    Сидевшие в гостиной затаили дыхание, потому что по слухам Эраст Петрович, с недавних пор состоявший чиновником особых поручений при московском генерал губернаторе, имел самое непосредственное отношение к расследованию обстоятельств смерти великого полководца. Однако гостей ждало разочарование: красивый брюнет вежливо выслушал Архипа Гиацинтовича и сделал вид, что сказанное не имеет к нему ни малейшего отношения.

    Возникла ситуация, которой опытная хозяйка допустить не может, — неловкая пауза. Однако Лидия Николаевна сразу же нашлась. Мило захлопав ресницами, она пришла Мустафину на помощь:

    — Как это похоже на мистическое исчезновение бедной Полиньки Каракиной! Вы помните эту ужасную историю, друг мой?

    — Как не помнить… — протянул Архип Гиацинтович, лёгким движением бровей поблагодарив за поддержку.

    Некоторые закивали, как бы тоже припоминая, но большинство гостей про Полиньку Каракину явно ничего не знали, а Мустафин имел репутацию искуснейшего рассказчика, так что из его уст не грех было послушать даже и знакомую историю. Тут кстати и Молли Сапегина, очаровательная молодая женщина, чей муж — такое несчастье — год назад погиб в Туркестане, спросила с любопытством:

    — Мистическое исчезновение? Как интересно!

    Лидия Николаевна устроилась на стуле поудобнее, тем самым давая Мустафину понять, что передаёт кормило тейбл тока в его умелые руки.

    — Многие из нас, конечно, ещё помнят старого князя Льва Львовича Каракина, — так начал Архип Гиацинтович свой рассказ. — Это был человек старого времени, герой венгерской кампании. Либеральных веяний предыдущего царствования не принял, подал в отставку и жил в своей подмосковной индийским набобом. Богат был неслыханно, теперь у аристократии таких состояний уж и не бывает.

    Имел князь двух дочерей, Полиньку и Анюту. Обратите внимание: никаких Poline или Annie — генерал придерживался самых строгих патриотических взглядов. Девушки были двойняшками. Лицо, фигура, голос совершенно одинаковые. Но не спутаешь, потому что у Анюты на правой щеке, вот здесь, была родинка. Супруга Льва Львовича умерла родами, и князь больше не женился. Говорил, хлопотно, да и нужды нет — разве мало дворовых девок. В девках у него и в самом деле недостатка не было, даже и после эмансипации. Я же говорю — Лев Львович жил истинным набобом.

    — Как вам не стыдно, Арчи. Неужто нельзя без непристойностей? — с укоризненной улыбкой произнесла Лидия Николаевна, хотя отлично знала, что для хорошего рассказа совсем невредно, как говорят англичане, «подбавить немного соли».

    Мустафин покаянно прижал руку к груди и продолжил своё повествование:

    — Полинька и Анюта были отнюдь не дурнушки, но и не сказать чтобы особенные раскрасавицы. Однако, как известно, миллионное приданое — самое лучшее из косметических средств, поэтому в тот единственный сезон, когда княжны выезжали в свет, они произвели среди московских женихов подобие эпидемической лихорадки. Потом старый князь за что то осерчал на нашего почтённого генерал губернатора, уехал в свою Сосновку и более оттуда уже не выезжал.

    Лев Львович был мужчина тучный, одышливый, на лицо багровый — что называется, апоплексического склада, и можно было надеяться, что заточение княжон продлится недолго. Однако шли годы, князь Каракин все больше толстел и всё громче пыхтел, а никакого намерения умирать не выказывал. Женихи подождали подождали, да и забыли про бедных затворниц.

    Сосновка же, хоть и звалась подмосковной, располагалась в глухих лесах Зарайского уезда, откуда не то что до железной дороги, но и до ближайшего тракта было не менее двадцати вёрст. Одно слово — глушь. Впрочем, место было райское и отлично благоустроенное. У меня там неподалёку деревенька, так я к князю частенько наведывался по соседски. Больно уж хороша была в Сосновке тетеревиная охота. А в ту весну дичь прямо сама на мушку лезла — такого тока я отродясь не видывал. Ну и загостился, так что вся история разворачивалась прямо на моих глазах.

    Старый князь давно затеял строить в парке бельведер в венском стиле. Поначалу пригласил из Москвы знаменитого архитектора, который сделал проект и даже к строительству приступил, да не довёл до конца — не стерпел князева самодурства, съехал. Для завершения работ выписали архитектора поплоше, некоего французика по фамилии Ренар. Был он молод и неплох собой. Правда, заметно прихрамывал, но после лорда Байрона у наших барышень это за изъян не считается.

    Дальше что ж — можете вообразить сами. Девицы безотлучно сидят в деревне десятый год. Обеим по двадцать восемь, общества решительно никакого, разве что старый дундук вроде меня заедет поохотиться. А тут красивый молодой человек, бойкого ума, парижский уроженец.

    Надобно вам сказать, что при всём внешнем сходстве княжны обладали совершенно различным темпераментом и складом души. Анюта была вроде пушкинской Татьяны: вяла, меланхолична, немного резонерша и, прямо сказать, скучновата. Зато Полинька — резвунья, проказница, «как жизнь поэта простодушна, как поцелуй любви мила». Да и стародевическое в ней проступало меньше, чем в сестре.

    Ренар немного обжился, присмотрелся и, разумеется, нацелился на Полиньку. Я наблюдал все это со стороны и изрядно веселился, не подозревая, каким невероятным образом закончится эта пастораль. Влюблённая Полинька, ошалевший от запаха миллионов французик, сгорающая от зависти Анюта, которой, поневоле пришлось взять на себя роль блюстительницы целомудрия. Признаюсь откровенно, меня эта комедия занимала не меньше, чем тетеревиный ток. Благородный отец же пребывал в неведении, потому что был спесив и не мог вообразить, что княжна Каракина может увлечься каким то архитекторишкой.

    Натурально, закончилось скандалом. Однажды вечером Анюта ненароком (а может быть, и нароком ) заглянула в садовый домик, обнаружила там сестру и Ренара in flagranti delicto и немедленно наябедничала папеньке. Грозный Лев Львович, чудом избежав апоплексии, хотел сей же час выгнать преступника вон. Французик едва умолил оставить его в усадьбе до утра — леса вокруг Сосновки такие, что одинокого человека по ночному времени вполне могут и волки съесть. Если б не вмешался я, выставили бы блудодея за ворота в одном сюртучишке.

    Рыдающую Полиньку отправили в спальню, под присмотр благоразумной сестры, архитектор отправился к себе во флигель укладывать чемоданы, прислуга попряталась, и весь напор Князева гнева пришлось выдерживать вашему покорному слуге. Лев Львович бушевал чуть не до рассвета и совсем меня замучил, так что спал я в ту ночь немного. А утром видел из окна, как французика увозили на станцию в простой телеге. Он, бедняжка, всё на окна оглядывался. Да только, похоже, никто не помахал ему на прощанье — больно уж унылый был у француза вид.

    Дальше начались чудеса.

    К завтраку княжны не вышли. Дверь спальни заперта, на стук никакого отклика. Князь снова закипятился, стал подавать признаки неотвратимой апоплексии, велел ломать дверь к чёртовой бабушке.

    Взломали. Входят. Господи Иисусе! Анюта лежит в постели, вроде как в глубоком сне, Полиньки же нет вовсе, исчезла. В доме нет, в парке нет — как сквозь землю провалилась.

    Сколько ни будили Анюту — всё впустую. Домашний доктор, постоянно живший в усадьбе, незадолго перед тем умер, а нового ещё не наняли. Пришлось посылать в волостную больницу. Приехал земский врач, из длинноволосых. Пощупал, помял, говорит: это у неё сильнейшее нервное расстройство, полежит — очнётся.

    Вернулся возчик, что француза отвозил. Человек верный, всю жизнь при усадьбе. Божится, что довёз Ренара до самой станции и на поезд усадил. Барышни с ним не было. Да и как бы ей за ворота прокрасться? Парк в Сосновке был окружён высокой каменной стеной, у ворот караульные.

    Анюта назавтра очнулась, да что толку? Потеряла дар речи. Только плачет, дрожит вся, зубами лязгает. Через неделю понемногу заговорила, но про ту ночь ничего не помнит. Если приступали с расспросами — у ней сразу судороги. Доктор строго настрого воспретил. Говорит, для жизни опасно.

    Так и пропала Полинька. Князь совсем с ума сошёл. Писал и губернатору, и самому государю, поднял на ноги полицию. За Ренаром в Москве слежку установили, только всё впустую. Помаялся французик, поискал заказчиков — не тут то было. Никто не хочет с Каракиным ссориться. Так и уехал бедолага в свой Париж. А Лев Львович всё ярится. Вбил себе в голову, что убил злодей его ненаглядную Полиньку и в землю закопал. Перерыли весь парк, пруд вычерпали, бесценных карпов погубили. Ничего. А месяц спустя, наконец, явилась и апоплексия. Сидел князь за обедом, вдруг как захрипит — и лбом в суповую тарелку. Оно и немудрёно, от таких то переживаний.

    Анюта после той роковой ночи не то чтобы умом тронулась, но сильно переменилась в характере. И раньше то весёлостью не отличалась, а тут и вовсе рта не раскроет. Только вздрагивает от малейшего шума. Я, грешным делом, небольшой любитель трагедий. Сбежал из Сосновки, ещё когда князь жив был. После приезжаю на похороны — батюшки светы, усадьбу не узнать. Жутко там сделалось, будто чёрный ворон крылом накрыл. Посмотрел, помню, и думаю: быть сему месту пусту. Так и вышло.

    Не захотела Анюта, единственная наследница, там жить, уехала. Да не куда нибудь в столицу или в Европу, а на самый край света. Управляющий высылает ей деньги в Бразилию, в город Рио де Жанейро. Я по глобусу полюбопытствовал — Рио этот аккурат напротив от Сосновки, дальше уж не заберёшься. Вот как княжне отчизна опротивела. Подумать только — Бразилия! Поди, ни одного русского лица, — со вздохом закончил Архип Гиацинтович свой необычный рассказ.

    — Отчего же. У меня в Бразилии есть знакомый, мой бывший с сослуживец по японскому посольству — Карл Иванович Вебер, — задумчиво пробормотал Эраст Петрович Фандорин, выслушавший занятную историю с интересом.

    Манера говорить у чиновника особых поручений была мягкая, приятная, и лёгкое заикание её ничуть не портило.

    — Вебер теперь посланником при б бразильском императоре доне Педро. Не такой уж это край света.

    — В самом деле? — живо обернулся к говорившему Архип Гиацинтович. — Так, может быть, разгадка ещё возможна? Ах, любезнейший Эраст Петрович, говорят, что вы — блестящий аналитический ум, что любые тайны вы расщёлкиваете, как грецкие орехи. Вот вам задача, не имеющая логического решения. С одной стороны, Полинька Каракина из усадьбы исчезла — это факт; с другой стороны, покинуть усадьбу она никак не могла — и это тоже факт.

    — Да да, — подхватили несколько дам сразу. — Господин Фандорин, Эраст Петрович, ужасно хочется узнать, что же там на самом деле произошло.

    — Готова биться об заклад, что Эраст Петрович легко разгадает этот парадокс, — уверенно заявила Одинцова.

    — Заклад? — быстро переспросил Мустафин. — Что поставите?

    Следует пояснить, что оба — и Лидия Николаевна, и Архип Гиацинтович — были заядлыми спорщиками и в своей страсти к заключению пари иной раз доходили до безрассудства. Наиболее проницательные из гостей переглянулись, заподозрив, что вся интермедия с якобы случайно вспомнившейся загадочной историей была разыграна по предварительной договорённости и молодой чиновник стал жертвой ловко составленного заговора.

    — Мне очень нравится ваш маленький Буше, — с лёгким поклоном сказал Архип Гиацинтович.

    — А мне ваш большой Караваджо, — в тон ему ответила хозяйка.

    Мустафин только покачал головой, как бы восхищаясь непомерным аппетитом Одинцовой, но спорить не стал — очевидно, не сомневался в своей победе. А может быть, ставки уже были согласованы меж ними заранее.

    Эраст Петрович, несколько опешив от этакой стремительности, развёл руками:

    — Но я не был на месте п происшествия, не видел участников. Насколько я понимаю, полиция, даже располагая всем необходимым, ничего не смогла сделать. Где уж мне теперь? Ведь и времени, вероятно, прошло немало.

    — В октябре шесть лет, — был ответ.

    — Ну вот в видите…

    — Эраст Петрович, милый, славный, — взмолилась хозяйка, накрыв руку коллежского асессора своей. — Не погубите. Ведь я с этим вымогателем уже сговорилась! Он просто заберёт моего Буше, и дело с концом! В этом господине нет ни капли рыцарственности.

    — Мой предок был мурза, — весело подтвердил Архип Гиацинтович. — А у нас в Орде с женщинами разговор короткий.

    Зато для Фандорина рыцарство, кажется, было не пустым звуком. Молодой человек потёр пальцем переносицу и пробормотал:

    — Разве что вот… А скажите, г господин Мустафин, не приметили ли вы, каков был багаж у француза? Вы ведь, видели, как он уезжал. Уж верно, там не обошлось без какого нибудь большого сундука?

    Архип Гиацинтович сделал вид, что аплодирует.

    — Браво. Спрятал девицу в сундук да вывез? А добродетельную сестру Полинька опоила какой нибудь дрянью, отчего Анюта и впала в нервное расстройство? Остроумно. Только — увы. Никакого сундука не было. Французик был гол как сокол. Мне вспоминаются какие то чемоданчики, узелочки, пара шляпных коробок. Нет, сударь, ваша версия не годится.

    Подумав немного, Фандорин спросил:

    — Вы совершенно уверены, что княжна не могла сговориться с караульными или просто подкупить их?

    — Абсолютно. Это первое, что проверила полиция.

    Странно, но при этих словах коллежский асессор вдруг сделался мрачен и со вздохом проговорил:

    — Тогда ваша история куда сквернее, чем я думал.

    И, после непродолжительной паузы, спросил:

    — Скажите, не было ли в княжеском доме водопровода?

    — Водопровод? В деревне? — удивилась Молли Сапегина и неуверенно хихикнула, решив, что красивый чиновник пошутил.

    Однако Архип Гиацинтович вставил в глаз золотой монокль и посмотрел на Фандорина очень внимательно, будто только теперь его по настоящему заметил.

    — Как вы догадались? Представьте, водопровод в усадьбе был. За год до описываемых событий князь распорядился поставить водокачку и котельную. И у самого Льва Львовича, и у княжон, и в гостевых покоях имелись самые настоящие ванные. Но какое это имеет отношение к делу?

    — Думаю, что ваш п парадокс разгадан. — Фандорин покачал головой. — Только разгадка больно уж неприятная.

    — Но как?! Каким образом? Что же произошло? — раздалось со всех сторон.

    — Сейчас расскажу. Только сначала, Лидия Николаевна, я бы желал дать вашему лакею одно поручение.

    И коллежский асессор, совершенно заинтриговав присутствующих, написал какую то записку, вручил лакею и тихо проговорил ему что то на ухо. Каминные часы пробили полночь, но расходиться никто и не думал. Все, затаив дыхание, ждали, а Эраст Петрович не спешил начинать демонстрацию своего аналитического дара. Лидия Николаевна, гордая своим безошибочным чутьём, которое и на сей раз не подвело её в выборе главного гостя, смотрела на молодого человека с почти материнским умилением — чиновник особых поручений имел все шансы стать истинной звездой её салона. То то обзавидуются Кэти Полоцкая и Лили Епанчина.

    — История, которую вы нам поведали, не столько т таинственна, сколько отвратительна, — с гримасой проговорил коллежский асессор. — Одно из чудовищнейших преступлений страсти, о которых мне доводилось слышать. Это не исчезновение, а убийство, причём самого худшего, каинова сорта.

    — Вы хотите сказать, что весёлую сестру убила грустная? — уточнил Сергей Ильич фон Таубе, председатель акцизной палаты.

    — Нет, я хочу сказать нечто совершенно п противоположное: весёлая Полинька убила грустную Анюту. И это ещё не самое кошмарное.

    — Но позвольте! Как такое возможно? — удивился Сергей Ильич, а Лидия Николаевна сочла нужным заметить:

    — И что может быть кошмарнее, чем убийство собственной сестры?

    Фандорин встал, прошёлся по гостиной.

    — Я попробую восстановить последовательность событий, как они мне представляются. Итак, две скучающие б барышни. Утекающая меж пальцев, да, собственно, уже почти и утёкшая жизнь — я имею в виду женскую жизнь. Праздность. Перебродившие силы души. Неоправдавшиеся надежды. Мучительные отношения с самодуром отцом. Наконец, физиологическая фрустрация — ведь это молодые, здоровые женщины. Ах, прошу прощения…

    Поняв, что сказал неприличность, коллежский асессор смутился, но Лидия Николаевна обошлась без реприманда — очень уж он был мил с румянцем, вдруг проступившим на белых щеках.

    — Даже не берусь представить, сколько всего намешано в душе д девушки, оказавшейся в подобном положении, — помолчав, продолжил Фандорин. — А тут ещё особенность: рядом всё время твоё живое зеркало, двойняшка сестра. Вероятно, здесь не могло обойтись без причудливого смешения любви и ненависти. И вот появляется красивый, молодой мужчина. Он проявляет к барышням явный интерес — очевидно, небескорыстный, но какая же из девушек об этом думает? Меж сёстрами неизбежно возникает соперничество, но выбор сделан б быстро. До сего момента у Анюты и Полиньки всё было одинаково, всё поровну, теперь же они оказываются в совершенно разных мирах. Одна счастлива, воскрешена к жизни и — во всяком случае, по видимости — любима. Другая чувствует себя отринутой, одинокой и оттого вдвойне несчастной. Счастливая любовь эгоистична. Для Полиньки наверняка не существовало ничего кроме страсти, накопившейся за долгие годы затворничества. Это была настоящая, полная жизнь, о которой она так долго мечтала и на которую уже перестала надеяться. И вдруг всё это оборвалось в один миг — причём именно т тогда, когда любовь достигла наивысшей своей вершины.

    Дамы слушали прочувствованную речь писаного красавца как заворожённые, а Молли Сапегина прижала тонкие пальцы к вырезу платья, да так и застыла.

    — Ужаснее всего то, что виновницей т трагедии оказалась родная сестра. Которую, согласимся, тоже можно понять: вынести такое счастье рядом c собственным несчастьем — на это требуется особый склад души, которым Анюта явно не обладала. Итак, Полинька, которая только что пребывала в райских кущах, была низвергнута. Нет на свете зверя опаснее женщины, у которой отняли любовь! — увлёкшись, воскликнул Эраст Петрович и снова стушевался, ибо эта сентенция могла оскорбить прекрасную половину присутствующих.

    Однако протестов не последовало — все жадно ожидали продолжения, и Фандорин заговорил в убыстрённом темпе:

    — Тут то, под воздействием отчаяния, у Полиньки и возникает безумный план — страшный, чудовищный, но свидетельствующий об огромной силе чувства. Впрочем, не знаю. Возможно, идея принадлежала Ренару. Хотя осуществить её пришлось именно девушке… Ночью, когда вы, Архип Гиацинтович, клевали носом, слушая излияния хозяина, в спальне княжон происходило адское действо. Полинька умертвила сестру. Не знаю, каким образом — задушила ли, отравила ли, но во всяком случае обошлась без кровопролития, иначе в спальне остались бы следы.

    — Следствие допускало возможность убийства, — пожал плечами Мустафин, слушавший Эраста Петровича с нескрываемым скепсисом. — Но возник резонный вопрос: куда делся труп?

    Чиновник особых поручений без малейших колебаний ответил:

    — В том то и к кошмар. Убив сестру, Полинька перетащила тело в ванную, там разрезала его на куски и спустила кровь в трубу. Француз произвести расчленение не мог — вряд ли он сумел бы незаметным образом отлучиться из своего флигеля на столь долгое время.

    Переждав истинную бурю возмущённых возгласов, среди которых чаще всего звучало слово «Невозможно!», Фандорин печально молвил:

    — К сожалению, невозможно ничто иное. Другого решения у поставленной з задачи нет. Лучше даже не пытаться вообразить, что происходило в ту ночь в ванной, Полинька не могла обладать никакими анатомическими познаниями и вряд ли располагала каким нибудь более серьёзным инструментом, чем похищенный украдкой кухонный нож.

    — Но не могла же она спустить в трубу куски тела и кости, произошёл бы засор! — с несвойственной ему горячностью воскликнул Мустафин.

    — Не могла. Расчленённая п плоть покинула усадьбу, разложенная по чемоданам и шляпным коробкам француза. Скажите, высоко ли от земли были расположены окна спальни?

    Архип Гиацинтович прищурился, вспоминая:

    — Не очень. Пожалуй, в человеческий рост. И выходили окна в сад, на лужайку.

    — Значит, передача останков происходила именно ч через окно. Судя по тому, что на подоконнике не осталось следов, Ренар снаружи передавал в комнату какую то ёмкость, Анюта уносила её в ванную, клала внутрь очередной кусок тела и передавала соучастнику. Когда же зловещая т транспортировка была закончена, Полиньке осталось только ополоснуть ванну и смыть кровь с себя…

    Лидии Николаевне очень хотелось выиграть пари, но во имя справедливости она не могла смолчать:

    — Эраст Петрович, всё это очень складно — за исключением одного обстоятельства. Если Полинька совершила такую монструозную операцию, она непременно запачкала бы одежду, а кровь не так то просто отстирать, в особенности если ты не прачка.

    Это практическое замечание не столько озадачило, сколько сконфузило Фандорина. Кашлянув и потупив глаза, он тихо сказал:

    — Я п полагаю, что, прежде чем приступить к разделке т трупа, княжна сняла с себя одежду. Всю…

    Некоторые из дам ойкнули, а Молли Сапегина, бледнея, пролепетала:

    — О mon Dieu…

    Эраст Петрович, кажется, испугался, не приключится ли с кем обморока, и поспешно продолжил, перейдя на тон сухой научности:

    — Вполне вероятно, что затяжное беспамятство мнимой Анюты было не симуляцией, а естественной реакцией психики на страшное п потрясение.

    Здесь все заговорили разом.

    — Но ведь исчезла вовсе не Анюта, а Полинька! — вспомнил Сергей Ильич.

    — Ах, да это просто Полинька нарисовала на щеке родинку, — нетерпеливо объяснила более сообразительная Лидия Николаевна, — вот все и приняли её за Анюту!

    Отставной лейб медик Ступицын с этим суждением не согласился:

    — Не может быть! Близкие люди умеют отлично различать двойняшек. Манера поведения, оттенки голоса, наконец, выражение глаз!

    — Зачем вообще понадобилась подмена? — перебил лейб медика генерал Липранди. — Зачем Полиньке понадобилось изображать, будто она Анюта?

    Эраст Петрович дождался, пока поток вопросов и возражений иссякнет, и ответил всем по очереди:

    — Если б исчезла Анюта, ваше превосходительство, то на Полиньку неминуемо пало бы подозрение, что она расправилась с сестрой из мести, и тогда следы убийства искали бы более т тщательно. Это раз. Исчезновение влюблённой девушки одновременно с французом выводило на первый план версию, что это именно побег, а не преступление. Это два. Ну и, наконец, под видом Анюты она могла бы когда нибудь в будущем выйти замуж за Ренара, не выдав себя задним числом. Очевидно, именно это и произошло в далёком Рио де Жанейро. Я уверен, что Полинька забралась так далеко от родины, чтобы спокойно соединиться с предметом своего обожания. — Коллежский асессор обернулся к лейб медику. — Ваш аргумент относительно того, что близкие умеют различать двойняшек, вполне резонен. Однако обратите внимание на то, что домашний д доктор Каракиных, которого обмануть уж во всяком случае было бы невозможно, незадолго перед тем умер. Кстати г говоря, мнимая Анюта после роковой ночи изменилась самым решительным образом — словно стала д другим человеком. Учитывая особенные обстоятельства, все сочли это естественным. На самом же деле преображение свершилось с Полинькой, но стоит ли удивляться тому, что в ней не осталось прежней живости и весёлости?

    — А смерть старого князя? — спросил Сергей Ильич. — Уж очень удобно вышло для преступницы.

    — Весьма подозрительная смерть, — согласился Фандорин. — Вполне вероятно, что не обошлось без яду. Вскрытия, разумеется, не производили — отнесли внезапную кончину за счёт отцовского горя и склонности к апоплексии, а между тем очень возможно, что после этакой ночи пустяк вроде отравления родного отца Полиньку бы уже не смутил. Впрочем, произвести эксгумацию не поздно и сейчас. Яд долго сохраняется в костных тканях.

    — Держу пари, что князь был отравлен, — быстро произнесла Лидия Николаевна, обернувшись к Архипу Гиацинтовичу. Тот сделал вид, что не слышит.

    — Изобретательная версия. И остроумная, — медленно проговорил Мустафин. — Однако нужно иметь слишком живое воображение, чтобы представить княжну Каракину в наряде Евы, разделывающую хлебным ножиком труп собственной сестры.

    Снова все заговорили одновременно, с одинаковой горячностью отстаивая обе точки зрения, причём дамы в основном склонялись к версии Фандорина, а мужчины её опровергали, почитая невероятной. Сам виновник спора в дискуссии участия не принимал, хотя слушал доводы сторон с большим интересом.

    — Ах, да что же вы молчите! — воззвала к нему Лидия Николаевна. — Ведь он (показала она на Мустафина) спорит против очевидного, только чтоб заклад не отдавать! Скажите же ему. Приведите ещё какое нибудь основание, которое заставит его замолчать!

    — Я жду, когда вернётся ваш Матвей, — кротко ответил на это Эраст Петрович.

    — А куда вы его послали?

    — В генерал губернаторскую канцелярию, на телеграфный пункт, он работает к круглосуточно.

    — Но ведь это на Тверской, в пяти минутах ходьбы, а миновало уже больше часа, — удивился кто то.

    — Матвею велено дождаться ответа, — пояснил чиновник особых поручений и вновь замолчал, а всеобщим вниманием завладел Архип Гиацинтович, который произнёс обширную речь, доказывавшую совершённую невозможность версии Фандорина с точки зрения женской психологии.

    В самом эффектном месте, когда Мустафин убедительно говорил об исконных свойствах женской натуры, которая стыдится наготы и не выносит вида крови, дверь тихо отворилась, и вошёл долгожданный Матвей. Бесшумно ступая, приблизился к коллежскому асессору и с поклоном протянул листок.

    Эраст Петрович развернул, прочёл, кивнул. Хозяйка, внимательно наблюдавшая за лицом молодого человека, не утерпела и вместе со стулом придвинулась к нему поближе.

    — Ну, что там? — шепнула она.

    — Я был прав, — тоже шёпотом ответил Фандорин. В тот же миг Одинцова торжествующе перебила оратора:

    — Хватит нести вздор, Архип Гиацинтович! Что вы можете понимать в женской натуре, вы и женаты то никогда не были! У Эраста Петровича есть решительное доказательство!

    Она взяла из рук коллежского асессора телеграфный бланк и пустила его по кругу.

    Гости с недоумением прочли депешу, состоявшую всего из трёх слов: «Да.Да.Нет».

    «И это всё? Что это? Откуда?» — таков был общий тон вопросов.

    — Телеграмма прислана из русской миссии в Б бразилии, — стал объяснять Фандорин. — Видите дипломатический гриф? У нас в Москве ночь, а в Рио де Жанейро как раз присутствие. На это я и рассчитывал, когда велел Матвею дожидаться ответа. Что же до депеши, то узнаю лаконичный стиль Карла Ивановича. Моё послание звучало так. Матвей, верните ка листок, который я вам давал. — Эраст Петрович взял у лакея бумажку и прочёл. — «Карлуша, срочно сообщи следующее. Замужем ли проживающая в Бразилии российская подданная урождённая княжна Анна Каракина? Если да, то хром ли её муж? И ещё: есть ли у княжны на правой щеке родинка? Все это необходимо мне для пари. Фандорин». Из ответа посланника явствует, что к княжна вышла замуж за хромого и никакой родинки на щеке у неё нет. Зачем ей теперь родинка? В далёкой Бразилии нет нужды прибегать к подобным ухищрениям. Как видите, дамы и господа, Полинька жива и благополучно вышла замуж за своего Ренара. У страшной сказки вполне идиллический конец. Кстати, отсутствие родинки лишний раз подтверждает, что Ренар был соучастником убийства и отлично знает, что женат именно на Полиньке, а не на Анюте.

    — Так я велю послать за Караваджо, — с победительной улыбкой молвила Одинцова Архипу Гиацинтовичу.


    ИЗ ЖИЗНИ ЩЕПОК




    Кое кому не повезло


    Пять человек? Пожалуй, многовато для «сугубо конфиденциальной беседы» — вот первое, что подумалось Эрасту Петровичу, когда он вошёл в кабинет главноуправляющего железнодорожной компании «Фон Мак и сыновья».

    Коллежский асессор поклонился присутствующим и остановил взгляд на человеке, что сидел во главе стола. Это, несомненно, и был барон Сергей Леонардович фон Мак, к которому Фандорина отправило начальство для вышеупомянутой беседы. Следовало ожидать, что барон представит чиновника особых поручений остальным: лысому господину с угрюмой физиономией, заплаканной женщине в летах и двум молодым людям с одинаковыми, несколько рыбьими глазами (у Сергея Леонардовича были точно такие же — стало быть, братья). Все кроме лысого были в чёрном, а трое братьев фон Маков ещё и с траурными повязками на рукаве.

    Странно, но никаких представлений не последовало. В ответ на поклон глава предприятия лишь слегка кивнул и пояснил, адресуясь к угрюмому господину:

    — Можете продолжать. Это… Свой человек в семье. Не имеет значения, — да ещё рукой пренебрежительно махнул. — Прошу вас, господин Ванюхин. Вы начали рассказывать о Стерне.

    Эраст Петрович не привык, чтобы на него махали рукой, будто на муху или комара, и чуть приподнял бровь, однако, услышав имя угрюмого господина, вернул бровь на место.

    Ах, вот это кто. Сам Зосим Прокофьевич Ванюхин.

    Об этом человеке Фандорин много слышал, но видел впервые и, честно сказать, испытал некоторое разочарование. Живая легенда сыска был похож на лакея из богатого, но не слишком бонтонного дома: голый череп с обеих сторон обрамлён довольно нелепыми бакенбардами, воротнички сияют белизной, но галстук явно перебрал по части пышности, да и жемчужная заколка с малиновым жилетом никак не сочетается. Однако что ж о человеке, да ещё мужчине, судить по одежде? В своё время Ванюхин распутал немало запутанных дел. Шутка ли: простой хожалый, а дослужился до генерала, начальника петербургской уголовной полиции — всё благодаря природной смекалистости и бульдожьей хватке.

    Взгляд у Ванюхина был цепкий. Колючие глазки так и впились в Фандорина.

    — А позвольте поинтересоваться, где «свой человек» пребывал сего шестого числа? — спросил петербуржец, обращаясь к старшему из фон Маков.

    Манера говорить у Зосима Прокофьевича была исключительно неприятная — ехидная, как бы заранее не дающая веры всему, что скажет собеседник. Ванюхин словно давал понять главноуправляющему: пускай ты магнат размагнат и сто раз миллионщик, мне на это наплевать, для меня все люди одинаковы.

    Хоть Фандорин и был врагом всякой невежливости, но эта демонстрация ему, пожалуй, понравилась. Видно, недаром рассказывают про Ванюхина, что человек он независимый и своё дело исполняет, невзирая на лица.

    — Он только что приехал после длительной отлучки, — ответил следователю Сергей Леонардович, и Зосим Прокофьевич к вновь вошедшему интерес сразу утратил, даже имени не спросил.

    — Засим продолжим, сказал Зосим, — не особенно изящно скаламбурил Ванюхин (судя по лёгкой гримаске, исказившей бесстрастное лицо управляющего, эта присказка прозвучала не в первый раз). — Ваш батюшка, а ваш, стало быть, супруг, — здесь следователь с преувеличенной уважительностью поклонился пожилой даме, — почувствовал себя скверно ночью с шестого на седьмое и час спустя уже был, как говорится, с ангелами на небеси.

    Двое молодых людей возмущённо переглянулись, уязвлённые интонацией следователя, один даже сделал порывистое движение, но Сергей Леонардович чуть нахмурил лоб, и младшие братья немедленно взяли себя в руки. Субординация в семье фон Маков, кажется, соблюдалась неукоснительно.

    — Всего получасом позднее в своей двадцатирублевой квартирке испустил дух, в ужасных корчах, секретарь новопреставленного, некто Николай Стерн. В корчах, ибо доктора над сим малозначительным лицом не хлопотали, и никто его мук камфорою и прочими новейшими средствами не облегчал. — Следователь сделал паузу, обводя членов одного из богатейших семейств империи ироническим взглядом. — Засим мысленно перенесёмся в контору вашего достопочтенного предприятия, то есть в то самое место, где мы нынче находимся. Ибо третий акт трагедии разыгрался здесь. Перед рассветом швейцар услыхал крики, доносившиеся из коридора, где мыл полы ночной уборщик Крупенников. Перед тем как испустить дух, сей несчастный имел с швейцаром непродолжительную беседу. Если только это возможно именовать беседой. Крупенников крикнул: «Нутро жгет! Мочи нет!» Швейцар спросил: «Чего несвежего покушал?» «Не снедал ишшо, — с видимым удовольствием изобразил Зосим Прокофьевич простонародный говор уборщика, — только чайку барского духовитого хлебнул, с чайнику». И минуту спустя Крупенников присоединил свою душу к двум отлетевшим ранее.

    Поскольку все эти обстоятельства Фандорину были уже известны (после разговора с генерал губернатором он успел коротко ознакомиться с делом), молодой человек не столько слушал, сколько присматривался.

    Старший сын покойного предпринимателя, унаследовавший дело, интересовал коллежского асессора более всего. Это был довольно красивый, молодой ещё брюнет с правильными, но какими то очень уж холодными чертами лица. Первоначальное суждение насчёт «рыбьих» глаз Эраст Петрович был склонён переменить. Это у меньших братьев взгляд отливал белесоватой прибалтийской селедочностью, а у Сергея Леонардовича, пожалуй, мерцал не рыбьей чешуёй, а сталью. Судя по этому блеску, предприятие отравленного магната попало в крепкие руки.

    Двух младших фон Маков особенно разглядывать было нечего, юноши и юноши, а вот вдова Эрасту Петровичу понравилась: чувствовалось, что эта женщина способна и мужественно страдать, и женственно сострадать. Хорошее лицо.

    Многое о семействе фон Маков объяснял и вид кабинета.

    Отсюда на тысячи километров протянулась стальная паутина, по которой пульсировала кровь огромной державы; здесь обретался мозг, руководивший работой десятков тысяч людей; Бог весть, сколько миллионов рублей, франков и марок нащёлкали костяшки бухгалтерских счётов, лежавших на этом столе, — а между тем, обстановка была самая простая, даже аскетическая. Всё необходимое (несгораемый шкаф, полки для бумаг, стол, несколько кресел и стульев; географические карты; новейший аппарат Белла) и ничего лишнего (ни картин, ни скульптур, ни ковров). Столь тщательно подчёркиваемое спартанство означало: мы деньги на пустяки не тратим, у нас каждая копейка должна работать. Идея для российского предпринимательства экзотическая, почти небывалая.

    Однако что всё таки означал странный приём, оказанный чиновнику особых поручений?

    Здесь Эрасту Петровичу пришлось вновь сосредоточиться на рассказе следователя, поскольку Ванюхин заговорил о результатах лабораторного исследования, очевидно, только что к нему поступивших.

    — …Засим, сказал Зосим, перейдём к чайнику, из которого уборщик так неудачно полакомился барским чайком. Хоть московская полиция и косолапа, но отдать чайник в лабораторию всё же догадалась. На наше счастье, Крупенников был нерасторопен и помыть посудину ещё не успел.

    Эти слова сопровождались таким нехорошим взглядом, устремлённым на старшего фон Мака, что Фандорин весь подобрался и тоже посмотрел на барона. Тот дёрнул краем рта, более ничем своих чувств не выдав.

    — Почему вы всё ходите вокруг да около? — не выдержал самый юный из братьев, с чёрным пушком над верхней губой. — Что показало исследование чайника?

    Ванюхин воззрился на юношу с величавым негодованием.

    — Не забывайтесь, молодой человек! Родиться в семье толстосумов — это ещё не заслуга. Вы разговариваете с действительным статским советником, кавалером Владимирской звезды! Это у вас в Москве молятся златому тельцу, а я ему не последователь, я, милостивый государь, следователь ! Я прибыл сюда не по вашему мановению, а для сыска по делу о тройном убийстве! И злодея сыщу, кем бы он ни был, уж можете быть уверены!

    Видно было, что Зосиму Прокофьевичу давно уже хотелось всё это проговорить: и про свой чин, и про звезду, и про следователя последователя. Он, наверное, для того и испытывал терпение фон Маков, чтобы получить повод указать богачам их место, обозначить, кто здесь главный.

    — Володя не желал вас обидеть, ваше превосходительство, — мягко произнесла дама. — Прошу вас, продолжайте.

    Ещё немного попыхтев, Ванюхин продолжил все тем же ядовитым тоном, по преимуществу глядя на Сергея Леонардовича:

    — В чае с мятой обнаружен мышьяк. Отравитель обошёлся без аристократичных цикут и цианидов. Между прочим, очень неглупо рассудил. Ведь мышьяк, в отличие от ядов более изысканных, продают в любой аптеке, а иногда даже в скобяных лавках. Чрезвычайно ходовой товар — как известно, крыс и мышей в городе насчитывается куда больше, чем двуногих жителей. Это, так сказать, соображение общего порядка. Далее перейду к фактам.

    Следователь пошуршал бумажками, просматривая свои, записи.

    — Факт номер один: покойный барон вечером всегда пил чай с мятой, в одно и то же время.

    — У Леона был больной желудок, мята успокаивала рези, — печально сказала вдова.

    — И преступник отлично об этом знал, — подхватил Ванюхин. — Факт номер два: ровно в половине восьмого конторская горничная Марья Любакина подала в кабинет чайник. Это подтверждают сотрудники канцелярии, которые в тот день были удержаны сверхурочно. К девятому часу все ушли, в кабинете остались лишь управляющий и секретарь. По свидетельству швейцара, эти двое покинули здание почти одновременно, в половине одиннадцатого. Барон в карете, секретарь Стерн, разумеется, на своих двоих. Судя по чашкам, оставшимся на столе, управляющий с барского плеча угостил беднягу Стерна чаем. Вот уж воистину, минуй нас пуще всех печалей.

    Здесь даже хладнокровный Сергей Леонардович не выдержал.

    — Я прошу вас изменить тон, он оскорбителен, — опустив взгляд, глухо сказал наследник. — Отец был человеком неспесивым и к своим помощникам относился уважительно. Если в кабинет подали чай, разумеется, отец предложил и секретарю.

    Это было сказано без вызова, но с таким достоинством, что даже старый волк Ванюхин немного присмирел.

    — Пусть так. Выпили они чаю с мятой и мышьяком, разошлись, а остатки дохлебал несчастный болван Крупенников. Отравитель на подобный исход никак не рассчитывал. Если бы барон умер один, преступление наверняка сошло бы с рук. Ваш батюшка был человек нездоровый, приступы недомогания и рвоты случались с ним часто. Полиции бы и в голову не пришло усомниться в причине смерти. Но кое кому здорово не повезло. Три смерти зараз! Такое даже здешней полиции покажется подозрительным, — вновь всадил шпильку в московских коллег петербуржец. — Что не стали умничать сами, а пригласили меня — похвально. Зосим Ванюхин своё дело знает. Одно умышленное смертоубийство и два неумышленных — это вечная каторга, — с нажимом произнёс следователь, в упор глядя на Сергея Леонардовича. — Лес рубили — щепки полетели. Вот по этим то щепкам я преступника и разыщу. Много времени не понадобится. От «кому выгодно» до «кто виноват» тропа короткая. Засим откланиваюсь. Ненадолго.

    На этой зловещей ноте Ванюхин поднялся, склонил голову перед вдовой и вышел. Братьев фон Маков поклоном не удостоил, а на Фандорина даже и не взглянул.



    Сугубо конфиденциальная беседа


    К сему моменту Эраст Петрович уже решил для себя, что за дело не возьмётся. Хоть грубость Ванюхина и оставила у коллежского асессора неприятный осадок, но понять Зосима Прокофьевича было можно. Очень богатые люди похожи на больных, страдающих каким то малопристойным недугом. Им неловко перед окружающими, а окружающим неловко с ними. Вероятно, даже самые обычные человеческие чувства — любовь, дружба — для такого вот Сергея Леонардовича совершенно невозможны. В сердце у него всегда будет копошиться червячок: невеста не меня, а мои миллионы любит; товарищ не со мной, с моими железными дорогами дружит.

    Ну и потом, что за отвратительное высокомерие? Князь Владимир Андреевич говорил, что молодой фон Мак очень просит, прямо таки умоляет навестить его для сугубо конфиденциальной беседы. А он даже поздороваться не соизволил.

    Фандорин чувствовал себя задетым и, едва за следователем закрылась дверь, тоже хотел молча повернуться и уйти (сесть коллежскому асессору так никто и не предложил).

    Но новый главноуправляющий компании «Фон Мак и сыновья» предупредил его движение.

    — Ради Бога, простите! — воскликнул он, поднявшись. — Я сейчас объясню моё странное поведение… Матушка, это тот самый господин Фандорин, из за которого я ездил к губернатору. Эраст Петрович — моя мать Лидия Филаретовна, мои братья — Владимир и Александр.

    Дама ласково улыбнулась, оба юноши вскочили, учтиво наклонили головы и снова сели.

    — Прошу сюда, — показал глава компании на кресло подле себя. — Ах, если б вы знали, как я раскаиваюсь, что сразу не послушался совета Владимира Андреевича! Он мне ещё на похоронах сказал: «На что вам впутывать в это дело Петербург? Попросите Фандорина, он разберётся». Но мне непременно хотелось, чтобы делом занялся сам Ванюхин. О, как мало у нас в России можно верить репутациям!

    Эраст Петрович прошёл вдоль всего длинного стола, очевидно, предназначенного для служебных совещаний, и сел. Разглядев чиновника вблизи, Сергей Леонардович тревожно нахмурился.

    — Но вы очень молоды для вашей должности! — недовольно заметил он (издали Фандорин, благодаря седым вискам, казался старше своих лет).

    — Как и вы д для вашей, — сухо ответил коллежский асессор, которому эта реплика пришлась не по нраву. — Вы намеревались мне что то объяснить?

    Барон смотрел на него оценивающим взглядом. Видно было, что смутить этого человека непросто.

    — …Ну что ж, — наконец молвил он, кажется, приняв решение. — Попробуем. Князь обещал, что сможет предоставить вас в моё распоряжение на неограниченное время…

    У Фандорина чуть порозовели щёки. В беседе со своим помощником генерал губернатор, правда, выразился деликатнее, но сути дела это не меняло: коллежского асессора именно что «предоставили в распоряжение» этому богачу.

    Первая же неучтивость, первый же признак высокомерия — и откланяюсь, сказал себе чиновник особых поручений. Пускай фон Маки дали сто тысяч на Храм и основали два приюта, это ещё не причина, чтобы государственный служитель был на побегушках у денежного мешка.

    Но главноуправляющий был нисколько не высокомерен — лишь деловит и очень встревожен.

    — Я не стал привлекать внимание к вашей персоне, чтобы вы имели возможность спокойно понаблюдать за следователем и составить суждение о его действиях. Есть и ещё одна причина, но о ней позже. Итак, что вы скажете о действительном статском советнике Ванюхине?

    В упоминании о чине Зосима Прокофьевича, пожалуй, прозвучала ироническая нотка, но лицо барона осталось хмурым.

    Фандорин не очень охотно начал:

    — Когда то господин Ванюхин, вероятно, был неплохим сыщиком, но его т таланты остались в прошлом. Это раз. Слишком самоуверен, что ограничивает поле зрения. Это два. Он уже выбрал основную версию, на другие отвлекаться не намерен. Это три. Версия для вас крайне неприятна. Это четыре.

    — Что отца отравил я, из видов на наследство? — кивнул Сергей Леонардович, переглянувшись с родными. — М да… Нам очень нужна ваша помощь, Фандорин.

    — Чтобы я помог снять с вас п подозрение?

    Старший фон Мак поморщился:

    — Да нет же. Меня беспокоят не подозрения Ванюхина, а то, что следствие идёт по неверному пути. В конце концов он откажется от идеи, которая кажется ему такой логичной, но будет поздно.

    — Я не с совсем вас понимаю. В каком смысле «поздно»? Вы хотите сказать, что истинный виновник уйдёт от наказания?

    — Ах, опять вы не о том! — в голосе барона зазвучала досада. — Виновника, конечно, покарать нужно, этого требуют закон и интересы общества. Но главное здесь другое!

    — Что же?

    — Business, — жёстко сказал Сергей Леонардович. — Жаль, что у нас в языке нет этого слова, «дело» звучит слишком высокопарно. Мой отец жил на свете ради business, а я его сын. Мы, фон Маки, все таковы.

    Младшие братья одинаково выпятили нижнюю челюсть и насупили брови, а вдова вздохнула и перекрестилась.

    Определённо, быть чересчур богатым нездорово для ума и сердца, вновь подумал Фандорин. Вслух же спросил:

    — Правильно ли я понимаю, что у вас есть иная версия случившегося?

    — Да. И я говорил о ней Ванюхину, но он сказал: «Хотите меня использовать, чтобы бросить тень на конкурента? Не на дурачка напали».

    Барон поднялся и подошёл к карте, занимавшей чуть не всю стену.

    — Конкуренция в железнодорожном business нашей империи жесточайшая. Рельсы, шпалы, локомотивы, станции, мосты — вот то, на чём сегодня создаются и лопаются огромные состояния. Вы только взгляните! Какое поле деятельности! Какие возможности! Куда там американцам с их Trans American против России. Чудо, а не страна! Сколько тысяч километров пути можно по ней проложить!

    Оказывается, Россию можно любить ещё и за это, удивился Эраст Петрович, глядя, как нежно рука фон Мака поглаживает Урал, Оренбургские степи и Сибирь.

    — Ради получения подрядов дают миллионные взятки, шпионят друг за другом, а если понадобится, то и… — Сергей Леонардович красноречиво провёл пальцем по горлу. — Отец всегда говорил: «Business — это война, а компания — армия». Добавлю от себя: гибель полководца в разгар сражения — почти всегда разгром… Ну, а теперь от преамбулы к делу. Сейчас в правительстве решается, кому достанется подряд на строительство Юго Восточной линии. Смета — 38 миллионов! Даже для нашей компании это дело огромной важности, а уж для Мосолова просто вопрос жизни и смерти.

    — Мосолов — это кто? — переспросил Фандорин, плохо знавший предпринимательские круги.

    — Наш основной конкурент. Владелец «Пароходного товарищества», старейшей железнодорожной компании.

    — А при чём тут п пароходы, если компания железнодорожная?

    — Раньше, когда дело только создавалось, говорили не «паровоз», а «пароход», — терпеливо пояснил профану барон. — Помните, у Глинки?

    И вдруг пропел хорошо поставленным, очень приятным голосом:


    Дым столбом, кипит, дымится пароход.

    Быстрота, разгул, волненье, ожиданье, нетерпенье…

    Веселится и ликует весь народ,

    И быстрее, шибче воли

    Поезд мчится в чистом поле…


    — П помню, — кивнул несколько оторопевший чиновник — он никак не ожидал, что стальной Сергей Леонардович способен музицировать.

    — «Пароходное товарищество» по уши в долгах и займах. Если Мосолов сейчас не получит эти 38 миллионов, всё его дело рассыплется, как карточный домик, а сам он окажется под судом… Будь жив отец, юго восточный подряд был бы наш, это уже почти решилось. Но теперь всё меняется! Против отца Мосолов был как Моська против слона. Нынче слон — Мосолов, а Моська — я. Кто доверит человеку моего возраста и опыта такое дело — особенно, когда есть Мосолов? «Пароходное товарищество» может торжествовать, оно спасено.

    — И вы полагаете, что г господин Мосолов из за подряда мог отравить вашего отца?

    — Не сам, конечно. Кто то в нашей канцелярии состоит у Мосолова на жалованье. Это обычная практика, у нас в «Пароходном товариществе» тоже есть… человечек. Нехорошо, конечно, но иначе в серьёзном business нельзя. Кто больше знает о конкуренте, тот и выигрывает. Осведомителям платят очень большие деньги. А в исключительных случаях, вроде истории с юго восточным подрядом, можно потребовать от такого человека и исключительных услуг. Надо полагать, за столь же исключительное вознаграждение. Я уверен: кто то из наших самых близких сотрудников подсыпал в чайник мышьяку. Круг этот очень узок. Отец терпеть не мог помпезности и многолюдства. В канцелярии постоянно находится всего несколько человек. Никто кроме них проникнуть в этот кабинет не мог.

    — Интересно, — молвил Эраст Петрович, позабыв, что собирался как можно скорей откланяться.

    — А уж мне то как интересно! — На чеканном лице фон Мака заходили желваки. — Итак, мотив преступления известен, вдохновитель тоже, подозреваемые наперечёт. Ваша задача определить исполнителя и доказать его связь с «Пароходным товариществом». Тогда правосудие восторжествует, а подряд достанется нам. Адвокаты, конечно, начнут долгую волокиту, но никто не доверит Мосолову — человеку, обвиняемому в убийстве, важное государственное дело. Беда, что времени мало, до конкурса остаётся всего неделя. Негодяй знал, когда нанести удар!

    Барон замолчал и вдруг спросил одного из братьев — того, что постарше:

    — Саша, у тебя студенческий мундир сохранился?

    — Так точно, — по военному ответил Александр.

    — Привезёшь по адресу, который укажет господин Фандорин. Не со слугой отправишь, а сам.

    — Сделаю.

    В самом деле, похоже на армию, подумал Эраст Петрович. Главнокомандующий убит, но войска сплотились вокруг нового полководца и готовы выполнить любой приказ.

    — 3 зачем мне мундир Александра Леонардовича?

    — У вас сходная комплекция. Думаю, придётся впору. Это даже хорошо, что вы так молоды. У нас часто проходят практику студенты Института инженеров путей сообщения.

    Коллежский асессор понимающе наклонил голову.

    — Вы хотите, чтобы я попал в канцелярию под видом практиканта. Поэтому и не стали представлять меня следователю.

    — Удобно иметь дело с умным человеком. — Барон слегка улыбнулся. — Не приходится тратить время на лишние объяснения. Предположим, вы Сашин однокурсник. Знакомитесь с делопроизводством. В нашей компании это заведено. Например, каждый из нас должен был пройти всю служебную цепочку, с самого низа, чтобы иметь представление о том, как работает вся система. Я начинал в семнадцать лет кочегаром. Володя сейчас водит поезда. Саша уже дослужился до начальника станции. Вы же поработаете моим секретарём. Вместо покойного Стерна. Согласны?

    Эраст Петрович молчал. Дело представлялось любопытным, однако он не привык, чтобы ему указывали, как должно действовать.

    Фон Мак понял молчание чиновника по своему.

    — Разумеется, в случае успеха вы получите вознаграждение. По цепочке «брегета» и золотым запонкам я вижу, что вы человек небедный, но даже вам премия покажется колоссальной.

    — Лицо, состоящее на государственной службе, не может получать вознаграждение от ч частного предпринимателя, — объяснил коллежский асессор, но главноуправляющий на это лишь усмехнулся.

    — Если б все чиновники думали, как вы, у нас была бы другая страна. Я, может быть, напрасно не назвал сумму? Если компания «Фон Мак и сыновья» получит юго восточный подряд… Даже не так. Если вы в течение недели найдёте убийцу и доказательно раскроете всю подоплёку преступления, я буду иметь удовольствие вручить вам сумму, равную одному проценту от стоимости контракта.

    Лицо Фандорина не изменилось, и Сергей Леонардович счёл нужным пояснить:

    — Один процент от 38 миллионов это триста восемьдесят тысяч. Думаю, таких денег ещё ни один сыщик не получал. Притом ведь речь идёт не о взятке, а о вознаграждении за работу.

    Ответом на столь неслыханную щедрость был тяжкий вздох. Во взгляде чиновника особых поручений появилось выражение тоски.

    — Вы сомневаетесь? — Барон обиженно пожал плечами. — Слово фон Мака твёрдое. В конце концов я могу дать вам письменное…

    Здесь главу компании впервые перебили.

    — Серёжа, помолчи, — сказала Лидия Филаретовна. — Ты всё испортишь. Эраст Петрович не возьмёт денег, сколько бы ты ни предложил.

    Чиновник поглядел на матрону с интересом. Очень возможно, что истинным главой предприятия является не стальной Сергей Леонардович, а его мудрая матушка.

    — Так вы отказываетесь? — упавшим голосом спросил главноуправляющий.

    — Нет, я берусь за это дело. Только учтите: мне нет дела до вашего подряда, и уложиться в одну неделю я не обещаю. Однако убийца трёх человек должен быть выявлен и арестован.



    Плач на лестнице


    Контора компании «Фон Мак и сыновья» занимала неброский особняк, расположенный в удобной, но не слишком презентабельной близости от Каланчевской площади, куда сходились три важнейшие железнодорожные магистрали: Николаевская, Рязанская и Ярославская.

    Дом, похожий на привокзальную гостиничку средней руки, стоял на грязной улице с выщербленной булыжной мостовой, воздух здесь был весь пропитан тяжёлым запахом мазута и паровозной гари. Зато внутри конторы царили чистота и аккуратность, правда, при категорическом отсутствии какой либо декоративности: ни картинок на стенах, ни гераней на подоконниках.

    Весь первый этаж представлял собой одну залу с тремя десятками столов, над каждым из которых торчала табличка с названием той или иной железнодорожной дистанции. Служащие корпели над бумагами, писали что то в конторских книгах, на Фандорина если и взглядывали, то безо всякого интереса. Очевидно, к практикантам в студенческом мундире здесь привыкли.

    В маленьком открытом отсеке на лестничной площадке между первым этажом и мезонином разместился телеграфный пункт с несколькими аппаратами. Все они стрекотали как заведённые.

    Ещё выше находилась канцелярия главноуправляющего, куда и держал путь Эраст Петрович. Поскольку накануне вечером он уже побывал в этой святая святых, дорога была ему известна: подняться ещё на два пролёта и пройти за обитую кожей дверь.

    Но перед самой дверью коллежский асессор был вынужден остановиться. Сквозь приоткрытую щель доносились всхлипы и вздохи — там кто то плакал.

    — Чего реветь то? — донёсся резкий мужской голос. — Сами говорили, что не любите, а теперь нате пожалуйста. Врали, что ли?

    Шумное сморкание.

    Тот же голос с грубоватой заботой произнёс:

    — Платок возьмите, ваш вымок весь… Э, Мавра Лукинишна, ничего вы его не любили. Три дня после похорон, а вы вон уж на этюды собрались; это я не в осуждение говорю, совсем напротив. Ненавижу притворство. Коли не любили, так нечего и сырость разводить. Было бы из за кого, а то из за Стерна. Тьфу!

    Здесь Фандорин, начавший было деликатно пятиться назад, замер и стал прислушиваться.

    — Перестаньте, это гадко! Сами вы «тьфу»… И потом, я не по Стерну плачу… — гнусаво ответил девичий голос. — Не только по нему. Парижа жалко. У у у…

    И снова раздались рыдания.

    — Дался вам этот Париж! Да коли бы у меня были деньги…

    — Мерси, — прервала мужчину плакавшая, — но вашей супругой я не стану. Что я, ландриновый леденец, что ли? Охота была менять шило на мыло.

    И засмеялась, обнаружив способность мгновенно переходить от скорби к весёлости.

    Решив, что теперь можно, Эраст Петрович пошумнее шагнул на последнюю ступеньку и распахнул дверь.

    На него воззрились двое: барышня в широкополой соломенной шляпе, с деревянным этюдником через плечо, и высокий, чубатый мужчина с нервным выражением угловатого лица.

    Девушка была премилая. Верней, тут уместней было бы иное определение: хорошенькая — да, но, пожалуй, без милоты — слишком острый и прямой взгляд, упрямство и решительность в рисунке рта.

    Красивая, бойкая, с характером, определил Эраст Петрович.

    — Прошу извинить, как бы мне попасть в канцелярию? — с подобающей практиканту застенчивостью спросил он.

    — Да вам точно ли канцелярия нужна? — Мужчина оглядел его с головы до ног. — Может быть, вам в контору? Тогда напрасно изволили затрудниться — это внизу. Ежели вы насчёт практики, то ступайте к Кронбёргу. Такой крысеныш в пенсне, подле окна сидит, как спуститесь, налево.

    — Нет, мне надобно к господину барону. Я взят на место секретаря, временно… Померанцев, Павел Матвеевич.

    Так звали действительно существовавшего однокашника Александра фон Мака (на случай, если мосоловским вздумается проверить). В имени коллежский асессор ни разу не споткнулся, хотя оно изобиловало трудными звуками «п» и «м». Поразительно, но стоило Эрасту Петровичу в ходе какого либо расследования преобразиться в иной персонаж, и проклятое заикание бесследно исчезало. Впрочем, он давно уже к этому феномену привык и не удивлялся.

    — Ландринов, машинист «Ремингтона», — представился лохматый, не предлагая руки. — Это не паровоз, а подобие настольной типографии.

    Фандорин хотел сказать, что знает (у него самого дома имелась пишущая машина «Ремингтон», шедевр технического прогресса), но барышня вмешалась в разговор:

    — Какое у вас интересное лицо! И эти виски! Они такие от рождения? Послушайте, я хочу вас написать.

    — Чего тут интересного? — засердился Ландринов. — До седых волос дожил, а все студент. Вам сколько лет, сударь?

    Эраст Петрович конфузливо развёл руками:

    — Уже двадцать семь. Я из вечных студентов. Денег, знаете ли, недостаёт. Год отучишься, потом год служишь где нибудь. Поднакопишь немного средств — снова учишься…

    — Ну, коли вы тут целый год прослужите, мы будем часто видеться, — сказала девушка. — Так что подумайте насчёт портрета. У меня маслом хорошо выходит. Я — Мавра. Без отчества. Просто Мавра и всё.

    В самом деле, похожа на мавра, подумал Эраст Петрович. На мавра альбиноса: припухлый рот, вздёрнутый носик, вьющиеся светлые волосы. Не зря в Японии говорят, что имя — это судьба. Как человека нарекут, таким он и будет.

    Девушка протянула руку — не для поцелуя, а лопаточкой. Сжала ладонь коллежского асессора тонкими, но на удивление сильными пальцами и, поправив на плече лямку этюдника, ушла вниз по лестнице.

    — Что взглядом провожаете? Хороша? — с деланной небрежностью спросил ремингтонист.

    Фандорин оставил вопрос без ответа. Невежливые люди хороши тем, что с ними самими можно тоже не церемониться.

    — Поднимаясь по лестнице, я слышал женский плач. Что то произошло?

    Ландринов покривился:

    — Поревела немножко. У нас тут история приключилась… Ну да вы, конечно, слышали.

    — Вы про смерть Леонарда фон Мака?

    — Да, извели таки старого паука. Яду в чайник подсыпали.

    В голосе ремингтониста не слышалось и тени сожаления — такой уж, видно, человек: один у него «тьфу», другой крысеныш, третий паук.

    — Кто же это его? — шёпотом спросил Эраст Петрович.

    — Не нашего ума дело. У больших хищников и враги большие. Им есть что делить. Стоял дуб великан, да и рухнул. Заодно пару муравьёв придавил, ну да кому до них, козявок, дело?

    Коллежский асессор изобразил непонимание. Ландринов зло хохотнул:

    — Само собой, вы и не слыхали. Кроме фон Мака ещё двое отравились, но до мелюзги никому дела нет. Мужик уборщик и ещё некий Стерн, жених Мавры Лукинишны. Между нами, дрянь был человечишка. Чем невесту себе добыл, знаете? Фамилией да Парижем.

    Тут уж Эраст Петрович и вправду не понял.

    — Простите?

    — Мавре Лукинишне её фамилия не нравится — Сердюк.

    — Почему?

    — Вот и я ей говорю. Фамилия как фамилия, а она страдает. Говорит: кем в России может стать женщина, если её зовут Мавра Лукинишна Сердюк? Лавочницей? Купчихой? Ну самое лучшее — акушеркой. А она мечтает быть художницей. Ну Стерн, скотина, и воспользовался. Ему недавно наследство досталось, от тётки. Не такое и большое, тысячонок пять, но он сразу к Мавре, свататься. Уедем в Париж, говорит, там сейчас все самоглавнейшие художники проживают. И имя у вас будет красивое: мадам Стерн. Она, дурочка, и клюнула. Только Бог иначе рассудил. Не будет ей ни фамилии, ни Парижа.

    В голосе ремингтониста прозвучало явное удовлетворение. Экий мизантроп, подумал Эраст Петрович. То то у него цвет лица в желтизну, это от разлития жёлчи.

    — А зачем Мавра Лукинишна пришла в канцелярию? Должно быть, за воспомоществованием в связи со смертью жениха?

    Ландринов хмыкнул.

    — Как же, дождёшься у фон Маков воспомоществования. К папаше она ходит, он у нас старшим письмоводителем. Завтрак ему носит, обед. У них квартира казённая, тут рядом.

    Он все разглядывал Фандорина, никак не мог успокоиться:

    — Нет, что она в вас всё таки нашла? Ни стати, ни румянца, да ещё виски седые. Рост разве. Ну так и я нисколько не ниже. Мне то ни разу не предлагала портрет писать! …Ладно, пойдёмте, провожу. Тут коридорчиком, а потом сразу налево.

    Вчера вечером, когда коллежский асессор встречался с фон Маками, в канцелярии было пусто — присутствие уже закончилось. Сейчас же в просторной комнате с низким потолком находились четыре человека: старик в потёртых нарукавниках и благостный молодой человек сидели за письменными столами; в углу в кресле дремал какой то усач; у противоположной двери стояла и зевала краснощёкая молодка.

    Требовалось разобраться, кто тут кто, и установить лиц, имевших возможность подсыпать в чайник отраву.



    Скучная жизнь


    На это и ушёл весь день. Конечно, не на знакомство с сослуживцами (оно не заняло и пяти минут), а на осторожное, мимоходом, выведывание, кто где был и что делал в роковой вторник шестого сентября.

    Алиби не оказалось ни у кого.

    Желчный Ландринов по роду своих занятий носил в кабинет главноуправляющего свежеотпечатанные листки и, если патрона на месте не было, просто клал их на стол. Значит, мог подобраться и к чайнику.

    По соседству с громоздким «ремингтоном», наполняющим своим лязгом всю комнату, находился стол младшего письмоводителя, того самого молодого человека с благостной миной на лице. Звали его Таисием Заусенцевым. Он нёсся в кабинет всякий раз, когда раздавался электрический звонок. Возвращался с какими то бумагами, которые переправлял вниз, в контору. Мог ли Таисий Заусенцев положить мышьяк в чайник, пока патрон, предположим, подписывал документ или говорил по телефонному аппарату? Не исключено.

    Усач, что в момент появления «практиканта» дремал в кресле, оказался не служащим канцелярии, а камердинером Федотом Федотовичем. Обслуживал прежнего управляющего, остался и при новом. У него на маленьком столике имелся собственный звонок, по которому Федот Федотович шёл в кабинет сервировать стол для завтрака, подавать пальто и по прочим подобным надобностям. В остальное время просто сидел и читал газету либо подрёмывал. Фандорин, однако, заметил, что, даже мирно посапывая, камердинер то и дело позыркивал одним глазом из под сомкнутых ресниц по комнате. А канцелярские, если вдруг возникал разговор на какую нибудь неслужебную тему, понижали голоса и оглядывались на кресло. Фигурант? Безусловно.

    Особого внимания заслуживала кухарка Муся — та самая Марья Любакина, что подала покойному злополучный чайник. Эта крепкая молодая баба постоянно находилась в особом закутке, примыкавшем к канцелярии. В обязанности кухарки входило готовить для прежнего управляющего, который страдал желудочной болезнью, какие то особые протёртые каши и напитки. Сергей Леонардович, в диетическом питании не нуждавшийся, намеревался отказаться от её услуг, но Эраст Петрович попросил пока этого не делать. Муся маялась бездельем и почти всё время торчала в дверях, глазея на мужчин.

    Наконец, пятым подозреваемым следовало признать начальника канцелярии старшего письмоводителя Луку Львовича Сердюка, отца художницы. Этот только и делал, что сновал из канцелярии в начальственный чертог и обратно. Наблюдая за Лукой Львовичем, коллежский асессор вновь подивился тому, насколько имя подчас соответствует своему обладателю. Голова старшего письмоводителя, сужающаяся кверху и с седым хохолком на макушке, в самом деле, удивительно напоминала луковку. Интересно было бы взглянуть на родителя этого господина, подумалось коллежскому асессору. Неужто он походил на льва?

    Пустые мысли подобного рода стали одолевать Эраста Петровича вследствие ужасной монотонности занятий и какой то пыльной скуки, которой было пропитано всё это помещение. Никакого настоящего дела у фальшивого секретаря не имелось — перекладывал бумажки на столе да с озабоченным видом рисовал в блокноте иероглифы. Раза три наведался к барону, якобы по работе, на самом же деле Сергею Леонардовичу не терпелось узнать, к каким выводам склоняется чиновник. За неимением таковых «секретаря» отпускали обратно в канцелярию. Он разглядывал пустые странички, заводил осторожный разговор то с одним, то с другим. Время ползло еле еле.

    К отрадным результатам дня следовало отнести то, что этими пятью лицами круг подозреваемых совершенно исчерпывался. В канцелярию заходили курьеры и телеграфисты, к Федоту Федотовичу наведались баронов кучер и лакей с записочкой из дома, но всех их в расчёт можно было не принимать, поскольку ни в кабинет, ни в Мусину кухоньку никто из пришлых проскользнуть не мог.

    Определившись с фигурантами, Эраст Петрович приступил к психологическим наблюдениям.

    Старший письмоводитель. Гоголевский Акакий Акакиевич — в чистом виде. Хоть и начальник, никакого трепета у подчинённых не вызывает. Робок. Мелочен. Скуп. Трудно вообразить этого постного, тишайшего человечка в роли отравителя, но, в тихом омуте известно кто водится.

    Ремингтонист. Человек с явно нездоровыми нервами — раздражителен, сварлив. Зато превосходный работник, отлично управляется со своим громоздким аппаратом. В отличие от Сердюка и Заусенцева говорит, не понижая голоса.

    Камердинер Федот Федотович. Слова в разговор вставляет редко и не для смыслу, а для солидности. Газету тоже листает для форса — неграмотен. Когда не притворяется спящим, а засыпает по настоящему, концы усов начинают ритмично шевелиться. Оба письмоводителя его побаиваются.

    Таисий Заусенцев. Все кроме Ландринова, даже кухарка, называют его «Тасенькой». Он тоже обращается к ним на свой манер, с подсюсюкиванием: Лукушка Львович, Федотик Федотович, Мусенька Пантелеевна. Услужлив: подал Сердюку упавшую резинку, сдул с плеча ремингтониста соринку: «Ландринушка, к вам нечистота прилипла». Ландринов шикнул: «Пссть!» — и молодой человек, хихикнув, грациозно упорхнул. Из примечательного: прячет между страниц отрывного календаря зеркальце, время от времени на себя любуется.

    Кухарка. Когда от скуки затеяла подавать канцеляристам чай, бухала стаканами об стол и всем видом изображала оскорблённое достоинство. Бормотала под нос, довольно громко, что раньше обслуживала «самого», а теперь вынуждена «себя ронять». Кажется, чрезвычайно глупая женщина. А может быть, наоборот — исключительно умная?

    Фандорину, привыкшему к совсем иному существованию, жизнь канцелярии показалась странной и интригующей. С одной стороны, будто и вовсе не жизнь, а какое то сонное болото. Но эмоций под этой затянутой ряской поверхностью таилось не меньше, чем на светском балу, в кулуарах власти или на каком нибудь дипломатическом конгрессе. Переживания униженной Муси по силе вряд ли уступали терзаниям императрицы Жозефины, брошенной Наполеоном. Газета Федота Федотовича заставляла вспомнить о знаменитом незрячем глазе, к которому Кутузов приставлял подзорную трубу во время Бородинской баталии. Филиппика, которой разразился Сердюк по поводу «некоторых особ, не умеющих экономно расходовать скрепки», отличалась неподдельным чувством. Кошачий, неуловимый взгляд сладкого Тасеньки таил в себе загадку. Ненавидящий вся и всех Ландринов дал бы сто очков вперёд античному человеконенавистнику Калигуле. А ведь кто то из них, не будем забывать, ещё и уподобился Цезарю Борджиа.

    От безделья и созерцательности Эраста Петровича повело на философствование.

    Ох, заблуждается сердобольная русская литература, Николай Васильевич да Федор Михайлович, по поводу «маленьких людей». Таковых на свете нет и быть не может. Не жалеть надо Акакия Акакиевича с Макаром Девушкиным, не слезы над ними, лить, а отнестись с уважением и вниманием. Ей богу, всякий человек того заслуживает. Чем он тише и незаметнее, тем глубже в нём спрятана тайна.

    Почему, например, никто из конторских не проявляет любопытства к новому человеку? Все кроме ремингтониста держатся с «секретарём» вежливо и от вопросов не уклоняются, но сами ни о чём не спрашивают. Робеют, стесняются? Или здесь что то другое?

    Ну, а как понять абсолютное молчание по поводу ужасной драмы, приключившейся здесь в прошлый четверг? Фандорин попробовал заговорить об отравлениях с одним письмоводителем, с другим, но у каждого немедленно сыскалось срочное дело за пределами комнаты; камердинер старательно захрапел, а Муся отступила в кухню. Один Ландринов ретироваться не стал, буркнул: «Отстаньте, а? Не мешайте работать!».


    Но ровно в час дня болотную мглу будто рассеяло яркое солнце — это Мавра принесла отцу обед. Все немедленно оживились, зашевелились. Каждый достал прихваченную из дому снедь, а Муся подлила чаю, уже нисколько не ворча.

    Как то само собою образовалось, что все повернулись к столу старшего письмоводителя, кушавшего котлетку с варёным яичком и домашние пирожки. Ландринов жевал хлеб с дешёвой колбасой, Тасенька пил бульон из термической фляги, Федот Федотович ничего не ел (очевидно, считал ниже своего достоинства), но тоже слушал Маврину трескотню с видимым удовольствием.

    — …Я репродукцию видела — «Завтрак на траве» называется! Когда эту картину выставили напоказ, весь Париж был фраппирован. Одно дело — обнажённые нимфы или одалиски, а тут двое современных мужчин, скатерть с бутылками и рядом, как ни в чём не бывало, совершенно голая мадам, чуть подальше — ещё одна. — Барышня схватила со стола первый попавшийся листок, перевернула и стала набрасывать карандашом расположение фигур. — Пикник за городом. А женщины, натурально, лёгкого поведения. Какой эпатаж!

    — Гадость, — перекрестился Лука Львович, поглядев на рисунок, и вдруг заполошился. — Ты что, ты что! На отчёте по Саратовско Самарскому радиусу!

    — Ничего страшного, Лукочка Львович, — подлетел Тасенька. — Дайте я сотру, не видно будет. Вы рисуйте, Маврочка Лукинишна, сколько пожелаете. У меня резинка австрийская, мне подтереть не трудно с.

    Ландринов отпихнул младшего письмоводителя, забрал листок себе.

    — Я тебе сотру! Дай сюда. Возьму на память, а отчёт я сызнова перепечатаю.

    — Как художника зовут, не запомнила, но в Париже его все превсе знают, — мечтательно произнесла Мавра. — Ах, ничего бы не пожалела, только б к нему в ученицы попасть!

    — Это невозможно… — начал со своего места Фандорин, желая сказать, что Эдуар Манэ уже несколько месяцев, как умер, но порывистая девушка не дослушала — горестно махнула рукой.

    — Да знаю я, знаю! Какой мне Париж! Право, уж и помечтать не дадите.

    Но посмотрела на «практиканта» безо всякой досады, даже улыбнулась.

    — Позировать не надумали?

    А сама уже что то набрасывала на новом листке — отец только охнул.

    — Когда же? — улыбнулся и Эраст Петрович. — Я ведь на службе.

    — Это ничего. Вы работайте, я в уголке сяду. Тут уже все привыкли. Я и папеньку писала, и Мусю. Завтра мольберт принесу. Только вы в мундире приходите, как нынче. Чёрное с серебряным шитьём к вам идёт.

    Когда барышня упорхнула, в комнате снова будто потемнело. Тоскливо заскрипели перья, залязгал «ремингтон», камердинер накрылся «Московскими ведомостями» и уснул.

    А Эраст Петрович пришёл к новому философическому умозаключению: хорошенькие, резвые девушки — чудо Господне, нисколько не меньшее, чем неопалимая купина или расступившиеся воды Чермного моря. Как изменяются мужчины и самое жизнь, когда рядом окажется такая вот Мавра Лукинишна! А нет её — и сидят все будто в сумерках.

    Во второй половине присутствия сделалось совсем тяжко, время двигалось еле еле.

    Единственным событием, внёсшим некоторое оживление в рутину, было явление узкоглазого азиата в малиновой ливрее и фуражке с надписью «Пароходное товарищество». Он принёс записку лично для главноуправляющего и был торжественно сопровождён камердинером в кабинет.

    — Мосолов то вовсе с ума съехал. Китайцев в рассыльные набирает, — прошептал Лука Львович.

    — А давеча от них глухонемой приходил, — хихикнул Тасенька. — Сказать ничего не может, только «му» да «му». Телок, да и только.

    Муся закисла от смеха — это её сравнение с телком развеселило.

    Посудачить, впрочем, не успели. Азиат пробыл у Сергея Леонардовича не долее чем полминуты. Очевидно, записка ответа не требовала.

    — Ты какого роду племени, чучело? — спросил рассыльного грубый Ландринов.

    Мосоловский рассыльный ничего не ответил. Только обвёл всех присутствующих немигающими глазками и пошёл прочь.

    Азиата пообсуждали минут пять, потом снова затихли.

    В самом конце дня Фандорин зашёл к барону.

    — Ну что? — спросил тот. — Дело движется?

    Коллежский асессор неопределённо пожал плечами, на которых поблёскивали погончики Императорского института инженеров путей сообщения.

    — А мне доставили записку от Мосолова. Полюбуйтесь.

    Фандорин взял измятую страничку (очевидно, скомканную в сердцах, а после снова расправленную).

    В нескольких небрежно набросанных строках глава «Пароходного товарищества» предлагал «милостивому государю Сергею Леонардовичу» отступиться от «известной затеи», поскольку из этого «ничего кроме конфуза воспоследовать не может».

    Барону изменила обычная сдержанность.

    — Уверен в победе, подлец! Сколько вам ещё понадобится времени, Фандорин?

    — Не знаю, — хладнокровно ответил чиновник, возвращая листок.

    — Что в канцелярии? Судачат? Об отце сожалеют или нет?

    «Я вам в осведомители не нанимался», хотел осадить магната Эраст Петрович, но поглядел на траурную ленту, которой был обвязан рукав баронова сюртука, и от прямой резкости воздержался.

    — У вас в канцелярии посторонние разговоры не заведены. Все служащие работают не разгибаясь, как невольники на плантации.

    — Мне слышится в вашем тоне осуждение? — Сергей Леонардович скрестил на груди руки. — Да, в компании «Фон Мак» безделье не поощряется. Зато наши служащие получают жалованье в полтора раза больше мосоловских. Если кто заболел — оплачиваем лечение. Кто проработал десять лет без нареканий и штрафов, получает бесплатную квартиру. Двадцать пять лет выслуги — право на пенсию. Где ещё в России вы сыщете такие условия?

    В самом деле, условия были редкостные. Несколько помягчев, Фандорин сказал:

    — Это всё для живых, кто ещё может быть вам полезен. А если невольник приказал долго жить? У Крупенникова, как мне сказали, семья. У Стерна, кажется, родных нет, но осталась невеста. Она собиралась в Париж, учиться живописи. Теперь мечтам конец.

    — Послушайте, господин коллежский асессор, — ледяным голосом произнёс фон Мак. — Вы что, из филантропического общества? Обещались найти отравителя — так держите слово, а в мои отношения со служащими не встревайте.

    На том и расстались.

    Ради полного погружения в жизнь заурядного конторского служителя Эраст Петрович снял паршивую комнатёнку близ Красных ворот, существовать же постановил на полтинник в день (в обычной жизни столько стоила самая тонкая сигара из тех, что курил чиновник особых поручений).

    Когда то, в годы нищей юности, этой суммы ему хватило бы с избытком, но, как известно, от плохого отвыкаешь быстро. Обходиться малым — тоже искусство. Без каждодневных упражнений оно забывается.

    В лавке Эраст Петрович ужасно долго не мог выбрать, какую взять провизию. В конце концов купил на тридцать копеек папирос, остальное потратил на булку с изюмом и фунт чаю. На сахар уже не хватило.

    В наёмной комнате было нехорошо, нечисто. Прежде чем пить чай, хотелось прибраться. Одолжив у хозяйки веник, коллежский асессор поднял столб пыли до потолка, весь перепачкался, но видимого улучшения не достиг.

    Ничего не поделаешь — бедному студиозусу прислугу нанимать не на что.

    А камердинер Маса был при деле, выполнял важное и очень непростое задание.

    Собирая сведения о предполагаемом инициаторе убийства, коммерции советнике Мосолове, Эраст Петрович выяснил, что в «Пароходном товариществе» постоянно требуются «для разных работ врождённо глухонемые, притом грамоте не знающие». Так было написано в объявлении, которое изо дня в день печаталось во всех московских газетах. Непонятно было, как могли бы интересующие Мосолова лица, не будучи грамотны, с этим предложением ознакомиться, однако само объявление коллежского асессора весьма заинтересовало. Стал выяснять. Оказалось, что Мосолов слывёт человеком тяжёлым, недоверчивым, очень боится шпионов и потому рассыльными, курьерами и скороходами у него в конторе служат сплошь такие, кто болтать не станет — потому что не может.

    Тут то и возникла идея. Чем иностранный человек, прибывший из далёкой и дикой страны, ни слова не знающий по нашему, хуже глухонемого?

    Маса отправился в товарищество, поговорил там на японском, прикинулся, что по русски не знает вовсе, только жесты понимает — и был немедленно взят на жалованье девять целковых в месяц плюс казённая ливрея с фуражкой, сапоги на лето, валенки на зиму да две пары калош.

    Задание японцу Фандорин дал такое: присмотреться к коммерции советнику и для начала дать заключение, способен этот человек на злокозненное смертоубийство конкурента или нет. У Масы на такие вещи глаз был намётанный.


    Едва Эраст Петрович, добившись от хозяйки самовара, сел жевать свою сухую булку, дверь комнаты распахнулась, и вошёл его слуга, по прежнему в малиновой ливрее, с целым набором кульков, пакетов, свёртков.

    Надкушенная булка с изюмом полетела в мусор, чай был брезгливо понюхан и вылит, а на столе появились рисовые колобки, маринованный имбирь, копчёный угорь, паровые лепёшки и прочие вкусности, которые Маса закупал в одной китайской лавке на Сухаревской площади.

    Пока коллежский асессор с аппетитом ел, слуга в два счёта убрал комнату и даже придал ей уюта, прикрепив к стене несколько кленовых листьев — украшение, подобающее сезону.

    Оглядел сыроватые обои, облупившийся потолок, вздохнул.

    — Увы, господин, больше ничего сделать нельзя. Но верный вассал Ёсида Тюдзаэмон, готовясь отомстить врагу за своего сюзерена, был вынужден жить в ещё более убогой обстановке. А верный вассал Оиси Кураноскэ, тот и вовсе…

    — Маса! — стукнул по столу Эраст Петрович, зная, что, если слугу вовремя не остановить, он поочерёдно расскажет про всех сорок семь верных вассалов, самых любимых своих героев. — Ты лучше скажи, Мосолова видел?

    — Мосорофу доно, нэээ, — протянул Маса (разговор шёл по японски). — Видеть то видел, как вас сейчас. Но ничего с достоверностью утверждать не возьмусь. Очень серьёзный человек, заглянуть такому в хара непросто. Полагаю, ради пустяка или от распущенности чувств злодейства не совершит. Но во имя дела, пожалуй, ни перед чем не остановится.

    — Что ж, это очень важно, — задумчиво кивнул коллежский асессор. — Перейдём ко второму заданию. Ты молодец, что так быстро сумел попасть к нам в контору.

    — Это было нетрудно. Письмо дали другому посыльному, но я просто отобрал у него пакет, а чтобы не плакал, дал леденец. Он полуидиот. У нас в курьерском отделе все либо глухонемые, либо с разумом ребёнка. Кто мычит, кто гугукает, кто в носу ковыряет. Один я нормальный.

    — Ты хорошо разглядел моих сослуживцев?

    Слуга пожаловался:

    — Все красноволосые на одно лицо, трудно запомнить. Но я постарался. — И стал разгибать пальцы. — Старик, похожий на маринованную сливу. Юноша с улыбкой кицунэ. Худой человек с кривым ртом. Хитрый мужчина с длинными седыми усами. Красивая женщина с толстыми щеками.

    — Отлично. Твоё дело следить, не появится ли кто то из них в «Пароходном товариществе». Увидишь — немедленно сообщи мне. Это и есть шпион, он же отравитель.

    Потом Маса ушёл, и Фандорин долго ворочался на тощем матрасе. Только стал задрёмывать — кольнуло в ногу.

    Сел, откинул одеяло.

    Увидел клопа и так разозлился на несчастное насекомое, что даже давить не стал. Зачем дарить кровососу мученическую смерть? Улучшить клопу карму, дабы в следующей жизни он возродился на более высокой ступени сансары? Шиш ему, а не сансара.



    Послюнив платочек


    Изображать деятельность, когда с тебя пишут портрет, дело непростое. Эраст Петрович сначала даже попробовал перемножать столбиком трёхзначные числа, что придало лицу должную сосредоточенность, но вскоре это занятие ему прискучило, и он просто стал смотреть на рисующую Мавру Сердюк.

    Зрелище было из числа приятных. Девушка надела поверх платья перемазанный краской и углём балахон, повязала вьющиеся волосы косынкой, но этот наряд её нисколько не испортил. Маленькая, уверенная рука быстро работала графитовым карандашом, посередине лба прорезалась решительная морщинка, щека вскоре оказалась запачкана чёрным, а умилительней всего было то, что барышня в самозабвении отчаянно пошмыгивала носом. Фандорин изо всех сил старался сохранить серьёзное выражение лица, но, кажется, это не очень удавалось.

    — Вы только прикидываетесь печальным, — сказала художница осуждающим голосом. — А у самого в глазах чёртики прыгают. Как их написать, вот в чём вопрос.

    Бедный Ландринов весь исстрадался. Пишущая машина сегодня грохотала вдвое громче и чаще вчерашнего, листы выдирались из под лаковой каретки с душераздирающим хрустом. Взгляды, которые ремингтонист метал на Эраста Петровича, заставили бы менее впечатлительного человека поёжиться.

    Главноуправляющий и его камердинер нынче прибыли поздно, перед полуднем. Никто не встал, никто не поздоровался. Фандорину уже было известно, что в компании «Фон Мак и сыновья» не принято отрываться от работы ради соблюдения условностей.

    Барон хотел сразу пройти к себе, но не выдержал, задержался у стола своего «секретаря». На портретистку покосился, но и только. Мавра же опустила головку и весьма мило залилась краской. Выходит, она умеет кокетничать?

    — Господин… Померанцев, — не сразу вспомнил Сергей Леонардович фамилию «практиканта». — Сколько ещё вам нужно,времени, чтобы войти в дела?

    — Я стараюсь, — изобразил робость Фандорин и приподнялся.

    — Зайдёте ко мне после обеда, — мрачно обронил управляющий и проследовал к себе.

    Федот Федотович, приняв пальто, занял своё обычное место и раскрыл газету.

    В обеденный перерыв произошло вот что.

    Лука Львович, оставшийся из за портрета без домашней пищи, вышел перекусить в соседний трактир. Тасенька пошёл к Мусе клянчить чаю. Ландринова вызвали к барону. Федот Федотович уснул — только усы подрагивали.

    Впервые за всё время Мавра и Эраст Петрович остались более или менее наедине.

    Барышня быстро придвинулась к «студенту», задев его палитрой (она уже с час как начала писать красками), и ликующе прошептала:

    — Я всё таки еду в Париж! Только тс с с! Папенька пока не знает.

    Из всех вопросов, которые возникли у коллежского асессора при этом известии, он задал для начала самый безопасный:

    — Будете учиться живописи? Очень рад за вас.

    — В Париже обстригу себе волосы — совсем коротко, как у вас, — жарко дыша, зачастила Мавра. — Стану носить мужскую шляпу и панталоны, буду курить сигары и переделаю имя на французский манер. Я уже придумала: Maurice Sieurduc. Вы знаете, что такое Sieurduc?

    — Знаю, — с серьёзным видом кивнул Эраст Петрович. — Это означает «Господин герцог».

    — Каково? Это вам не «Мавра Сердюк».

    — Но откуда деньги? — перешёл коллежский асессор к главному.

    Она таинственно улыбнулась.

    — Так и быть, скажу.

    Однако не сказала — не успела. Из кабинета вышел Ландринов, и Мавра проворно отодвинулась.

    Потом вернулись остальные. К досаде Фандорина, продолжить беседу никак не удавалось. Он прикидывал, под каким бы предлогом выманить барышню на лестницу, но события приняли оборот, заставивший его отказаться от этого плана.

    Около четверти третьего дверь внезапно открылась, и в канцелярию вошёл действительный статский советник Ванюхин, сопровождаемый полицейским стенографистом в мундире.

    — Здравствуйте, господа, — сказал он весёлым, но в то же время угрожающим голосом. — Снова к вам пожаловал. Имел удовольствие побеседовать с каждым по отдельности, а теперь вот хочу потолковать со всеми разом. Вопросец имеется. Куда?! — прикрикнул Зосим Прокофьевич на камердинера.

    — Господину барону сказать…

    — Не надо, после. Да сядь ты!

    Федот Федотович помялся и сел.

    — А вот вы, «свой человек», — обратился далее следователь к Эрасту Петровичу, — мне тут ни к чему. Подите ка, погуляйте.

    — Когда есть работа, гулять не приучен, — холодно ответил коллежский асессор. Уйти? Как бы не так. Что ещё за «вопросец»?

    — У вас тоже работа? — ехидно осведомился Ванюхин у художницы, заглянув в мольберт. — Похож, очень похож. Не угодно ли вместе с предметом изображения переместиться за пределы помещения?

    — Не угодно, — отрезала Мавра. — Вы не в полицейском участке, чтобы распоряжаться.

    Поняв, что тут нашла коса на камень, следователь перестал обращать внимание на Фандорина и барышню. Взял стул, поставил посреди комнаты. Сел задом наперёд, опершись подбородком о спинку, и велел стенографисту:

    — Каждое слово.

    Сам же зачем то взял со стола у Луки Львовича стакан с цветными карандашами (разумеется, безо всякого спросу), достал блокнот и с усмешкой прибавил:

    — Ну ка и я порисую.

    И, действительно, опрашивая каждого, что то такое там рисовал, то и дело меняя карандаши.

    «Вопросец» заключался в следующем: кто, сколько раз и в котором часу покидал комнату шестого сентября в вечернее время — перед тем, как был выпит отравленный чай.

    Вскоре стало ясно, зачем следователю понадобился групповой допрос. Если кто то начинал колебаться и ссылаться на плохую память, остальные приходили ему на помощь:

    — Ну как же, Луконька Львович, а вот с господином из экспедиции, как бишь его, рыжеватый такой, выходить изволили, это перед самым составлением сводки по Терезинскому мостостроительству, стало быть, минуточек в пятнадцать шестого…

    — Да что вы, Леандр Иванович (это Сердюк Ландринову), машинная бумага у вас не в пять, а гораздо позднее закончилась. Это когда я столбцы сводил, отлично помню.

    Эффективная метода, сделал себе заметку на будущее Фандорин, внимательно прислушивавшийся к этому неторопливому разбирательству. Поразительно, до чего детально можно восстановить события недельной давности, если в реконструкции участвует сразу несколько свидетелей.

    А больше всего впечатлил коллежского асессора сам Ванюхин. Выслушав всех, он показал результаты своего «рисования» — получился отличный хронологический график, на котором разным цветом было обозначено отсутствие и присутствие в комнате каждого.

    Все сгрудились вокруг следователя, рассматривая схему.

    — Любопытно, — пробормотал Зосим Прокофьевич. Эраст Петрович подошёл сзади, заглянул ему через плечо и увидел, что замечательная идея ничего не принесла.

    Если следователь рассчитывал сузить круг подозреваемых, то напрасно. У каждого из пятерых был момент, когда он, пускай совсем ненадолго, оставался в конторе один.

    Отчего же Ванюхин выглядит таким довольным?

    — Прекрасно! — заключил Зосим Прокофьевич, любовно погладив своё творение. — В комнате всегда хоть кто то один, а находился. Стало быть, версия со злоумышленником, проникшим извне, полностью исключается. Quod erat demonstrandum1. Теперь второй вопросец, и опять ко всем: не заходил ли к покойному Леонарду фон Маку кто нибудь из домашних?

    Ах, вот он к чему, понял Эраст Петрович и вернулся на место, тем более что к этому его призывала нетерпеливыми жестами Мавра — ей хотелось продолжить работу над портретом.

    Никого из домашних не было — таков был общий ответ, заставивший следователя утратить благодушие.

    — Как так?! — вскричал Ванюхин. — Не может быть! Неужто к нему не заходил сын, Сергей Леонардович?!

    Все молча переглянулись, как бы спрашивая друг друга. Оба письмоводителя пожали плечами — мол, не припомню, Федот Федотович покачал головой, Муся у двери почесала затылок.

    А ремингтонист вдруг сказал:

    — Был. Зашёл на минуту и вышел. Это уж в самом конце присутствия было, после урочных. Все прочие на кухне были — Муся, как в кабинет чайник отнесла, стала остальным разливать. Ну и потянулись. А я задержался. Нужно было из шкафа пузырёк со смазкой взять.

    Он показал на массивный шкаф, что стоял подле окна.

    — Так что ж вы не сказали?! — вскочил на ноги Ванюхин. — Я ведь спрашивал, был кто то из домашних или нет!

    Ландринов пожал плечами:

    — Сергей Леонардович не домашний, а член правления. Я за открытой дверцей стоял, так он меня и не заметил. Вошёл в кабинет и тут же вышел. Должно быть, желал с родителем поговорить, но не застал. Господина управляющего на ту пору срочно к телеграфу вызвали.

    Сладчайшая улыбка озарила мятое лицо петербургского сыщика.

    — Quod erat demonstrandum, — повторил он вполголоса. — Теперь всё окончательно встало на свои места. Господа! — уже другим, строгим тоном обратился Ванюхин к присутствующим. — Вы все были свидетелями этого важнейшего заявления. Так что ежели господину Ландринову впоследствии вздумается переменить показания (за хорошие деньги чего не сделаешь), я призову вас всех под присягу.

    — Это, может, вы сами на подкуп падки, так нечего на других наговаривать! — побледнев, крикнул ремингтонист. — Ландринов от правды ни за какие тыщи не отступится!

    Сам весь приосанился и посмотрел на Мавру с такой гордостью, что она зажала кисть белыми зубками и беззвучно поаплодировала поборнику принципов. Насмешливости в этой жестикуляции ремингтонист не разглядел — принял за чистую монету и залился таким счастливым румянцем, что Фандорину стало жалко беднягу. Скоро узнает про Париж — будет убит.

    Вдруг Зосим Прокофьевич подошёл к столу «секретаря», наклонился и с нескрываемой издёвкой шепнул:

    — Что ж, «свой человек», бегите, докладывайте. — Он кивнул на дверь кабинета. — Дела у вашего патрона швах. Сегодня его беспокоить не стану, ибо есть кое какие формальности, но завтра пускай ожидает радостного свидания. Приятнейшей ему ночи. Так и передайте: его превосходительство пожелал чудесных сновидений. А ещё скажите, — следователь придвинулся совсем близко, — чтоб в неожиданное путешествие не вздумал отправиться. Не выйдет — я принял меры.

    — Сударь, вы мне мешаете, — бесцеремонно тронула Ванюхина за рукав Мавра. — Отодвиньтесь.

    Когда же следователь, напоследок одарив «своего человека» грозным взглядом, удалился, девушка воскликнула:

    — Наконец то! У вас при нём совсем другое выражение лица сделалось! Морщинки уберите. Вот так. — Она пальчиками разгладила Эрасту Петровичу лоб, складку у рта. — Ой, запачкала.

    И с очаровательной непосредственностью, послюнив платок, вытерла чиновнику щеку.

    — Мавруша, им, может, неприятно! — укоризненно произнёс Лука Львович.

    Тасенька хихикнул, а Ландринов так скрипнул зубами, что через всю комнату было слышно.

    Мягко отстранив руку с платком, Фандорин сказал:

    — На сегодня довольно. Мне в самом деле нужно переговорить с господином управляющим.


    — Я не был здесь, клянусь вам! — вскричал Сергей Леонардович, не дослушав до конца. — Это неправда!

    Фандорин смотрел вниз, на зелёное сукно.

    — Господин барон, прежде чем зайти к вам, я спустился на первый этаж и посмотрел в книгу привратника. Вы же знаете, у вас в компании регистрируется время прихода и ухода каждого сотрудника. Там чёрным по белому написано: член правления С.Л. фон Мак прибыл в 7 часов 25 минут, убыл в 7 часов 34 минуты. Именно тогда кухарка подала чай.

    — Ах да, я был… — Барон смешался. — Мне требовалось сказать два слова. Я хотел подняться в кабинет, но не дошёл — встретил отца в телеграфном пункте.

    — Там, верно, был кто нибудь ещё? Телеграфист, например? — по прежнему не глядя на управляющего, спросил Эраст Петрович.

    — Наверняка. Наверное… Я не помню. А чем закончил Ванюхин? Что он собирается предпринять?

    Про «кое какие формальности» и предстоящее «радостное свидание» Фандорин рассказывать не стал — расхотелось.

    Вся эта история выглядела странно. Что то здесь не складывалось.

    — П понятия не имею.

    — Что же будет завтра? — с тревогой спросил Сергей Леонардович.

    — Завтра я скажу вам, кто убийца, — наконец поднял на него взгляд коллежский асессор.

    Коротко поклонился бледному управляющему и вышел.



    Ошибся!


    К себе он возвращался уже в темноте. Во первых, не очень то торопился в своё убогое жилище, а во вторых, хотел уйти последним — посмотреть, как разойдутся остальные.

    За первым же поворотом, с оживлённой Каланчевки на пустынный и неосвещённый Ольховский, Фандорин обнаружил слежку. Кто то крался за ним, перебегая от забора к забору. Очень старался остаться незамеченным, но где ж ему было обмануть ученика японских синоби?

    Скорее всего это был какой нибудь филёр Ванюхина. Следователь наверняка установил наблюдение за Сергеем Леонардовичем и, возможно, решил на всякий случай присмотреть за «своим человеком». Если так, то это неинтересно.

    Но нельзя было исключить иную возможность: новоявленный «секретарь» чем то заинтересовал отравителя, и тот захотел выяснить, что за птица студент Померанцев. Вот это было бы замечательно.

    Жалко, улица такая паршивая, не видно ни зги.

    Эраст Петрович нарочно свернул в один из Басманных переулков, тоже не Бог весть какой Шанзелизе, но там по крайней мере голубовато светились пятна газовых фонарей.

    План у коллежского асессора был самый простой: не подавать виду, что слежка замечена, и тем более не пытаться задержать соглядатая, а просто рассмотреть его получше. Для этого будет довольно, миновав освещённое место и оказавшись в темноте, обернуться и подождать, пока преследователь сам окажется под фонарём. Фандорин был уверен, что узнает любого из подозреваемых по силуэту. А ежели не узнает, значит, это филёр, и пускай себе следит сколько ему угодно.

    У первой же лампы Эраст Петрович нарочно задержался прикурить — чтобы тем самым продемонстрировать полную безмятежность.

    Шаги приблизились. Из за того, что человек ступал очень осторожно, на цыпочках, ни пола, ни комплекции определить на слух не удалось.

    Остановился. Ждёт.

    И здесь чуткий слух Фандорина уловил звук, которого Эраст Петрович никак не ожидал, — сухой щелчок взведённого курка.

    Если бы не привычка в минуту опасности сначала действовать, а потом уже думать, коллежский асессор замешкался бы и пуля попала бы ему в спину. Но чиновник молнией скакнул в сторону. Одновременно с грохотом выстрела из фонарного столба брызнула деревянная крошка.

    После света глаза в темноте видели плохо, а оружия у Эраста Петровича при себе не было — он никак не рассчитывал на подобный оборот событий. Вступать в схватку с вооружённым преступником представлялось слишком рискованным. Пусть сначала израсходует все пули.

    Чиновник кинулся прочь, стараясь не попадать на освещённые участки и передвигаться иррегулярными зигзагами. Хуже всего было то, что невидимка не спешил опустошить барабан. Очевидно, это был человек хладнокровный и опытный — вёл мушкой за бегущей фигурой, хотел выстрелить наверняка.

    Кубарем прокатившись по земле, Фандорин вскочил и перемахнул через дощатую изгородь в палисадник ближайшего домишки.

    Дальше не побежал. Нашарил в темноте небольшой камень, весом этак в полфунта. Техникой метания Эраст Петрович владел изрядно, саженей с десяти запросто сшибал летящего голубя (было во времена его японского ученичества, среди прочих, и такое упражнение). Главная сложность заключалась не в точности, а в расчёте силы броска — голубь должен был падать на землю оглушённым, но живым.

    В этой своей засаде коллежский асессор просидел не менее четверти часа, но противник никак себя не проявлял. Несколько раз Фандорин выглядывал — осторожно, всё время из новой точки. Глаза уже отлично видели во мраке, однако стрелявший будто сквозь землю провалился.

    Вывод получился печальный: пока Эраст Петрович скакал иррегулярными зигзагами и штурмовал изгородь, злодей в него не целился, а улепётывал в противоположную сторону.

    Чертыхаясь, Фандорин вылез обратно на улицу и подошёл к фонарному столбу, чтобы вынуть застрявшую пулю. Её надо будет исследовать дома, при свете лампы, с лупой. Искать следы ног бессмысленно — какие ж отпечатки на булыжной мостовой?


    По дороге домой Эраст Петрович пытался проанализировать это нежданное и неприятное происшествие.

    Преступник чрезвычайно проницателен. Он не только сумел каким то образом раскрыть законспирированного расследователя, но и правильно оценил опасность, которую представляет собой псевдостудент. Это раз.

    Рассусоливать не стал, принял решение самостоятельно, даже не посоветовавшись со своим нанимателем (если, конечно, таковой имеется). Значит, человек действия. Это два.

    Вывод: очень и очень опасен. Это три.

    Мысленно перебрав обитателей канцелярии, коллежский асессор только вздохнул.

    Ландринов? Этот наверняка способен на преступление страсти. Персонаж из кровожадного романса. «Ты невестой своей полюбуйся поди — она в сакле моей спит с кинжалом в груди». А также «Умри, нещастная!» и всё такое прочее. Но представить себе ремингтониста всыпающим яд в чай управляющего ради хорошего вознаграждения совершенно невозможно. Этот человек не умеет ни хитрить, ни притворяться.

    Слюнявый Тасенька? Шпионить и пакостить исподтишка вне всякого сомнения способен. Но стрелять в человека на тёмной улице? Маловероятно.

    Старший письмоводитель Сердюк? Ни шпионящим, ни тем более спускающим курок вообразить его нельзя. Или это уж такой актёр, что ему сам Щепкин в подмётки не сгодится.

    Камердинер Федот Федотович… Душа слуги, то есть человека, который своим ремеслом обречён на роль, почитаемую обществом унизительной, почти всегда потёмки. Знали бы господа, сколько ненависти может таиться под маской услужливости и раболепия. Какая нибудь обида, которой покойный барон даже не заметил? Если даже обычный подкуп со стороны конкурента, то без личных счётов всё равно не обошлось.

    Кто ещё? Ну не кухарка же! Хотя выстрелить в спину вполне может и женщина.

    Тут Эраст Петрович представил себе Мусю, крадущуюся во тьме, с револьвером в руке — и не удержался, фыркнул.

    А потом стал думать о Сергее фон Маке, и улыбка исчезла. Что если несимпатичный господин Ванюхин прав? Всё таки опытный сыщик, с хорошим нюхом. Вот уж кто способен на любой решительный поступок, так это барон. Какой был бы ловкий ход — использовать чиновника особых поручений, чтобы отвести от себя подозрение!

    Фандорин перебрал доводы pro и contra, прислушался к голосу сердца. Сердце сказало: нет. Разум предположил: возможно. Если прав разум, то причина покушения несомненно заключается в опрометчивой финальной фразе: «Завтра я скажу вам, кто убийца».


    Вернувшись к себе, коллежский асессор зажёг лампу и принялся ждать японца, причём проявлял все признаки нетерпения: то расхаживал от стены к стене, то барабанил пальцами по столу и поминутно доставал из кармашка часы — не свой обычный «брегет», а дешёвенькие, серебряные, временно одолженные у Масы в целях конспирации.

    Нетерпение объяснялось двумя причинами. Во первых, ужасно хотелось есть. А во вторых, Эраст Петрович рассчитывал услышать от слуги нечто очень важное, что в самом деле позволит поставить в расследовании точку.

    И когда Маса наконец появился, опять со свёртками и пакетами, Фандорин сразу спросил:

    — Ну? Кто?

    Японец принялся раскладывать на столе съестные припасы. С ответом не торопился, но по важному виду было ясно: улов есть.

    Наконец Маса сел напротив и приступил к обстоятельному докладу. Первым делом достал из кармана «брегет», положил перед собой и так им залюбовался, что у Фандорина возникло сомнение, удастся ли совершить обратный обмен часами, когда надобность в конспирации отпадёт.

    — Вашу записку, господин, мне принесли в пять часов двадцать три с половиной минуты после полудня. Согласно полученным указаниям, я занял пост неподалёку от кабинета Мосорофу доно и стал ждать, не появится ли кто нибудь из ваших сослуживцев. Начальнику курьерского отдела, который хотел отправить меня куда то с пакетами, я показал, будто у меня болит живот. Он ругался, обозвал меня «товари косорырая», за это, с вашего позволения, я его немножко побью, когда задание будет завершено. — Маса взял в руки часы. — Итак. Начальник курьерского отдела обозвал меня оскорбительными словами в шесть часов и одиннадцать минут, а в семь часов девять минут…

    — Ты что, так и торчал перед дверью с золотым «брегетом» в руках? — не выдержал Фандорин.

    — Нет, господин. Я спрятал часы вот сюда, — объяснил Маса, показывая себе за пазуху. — Когда нужно было посмотреть время для отчёта, делал вид, будто чешусь, и заодно глядел.

    Он показал, как это делал.

    — Ну хорошо, хорошо. Что случилось в семь часов девять минут?

    — Пришло то лицо, которого я ждал. Запыхавшись и в поту.

    Ещё бы, подумал Фандорин, наклонившись вперёд. Присутствие в конторе закончилось в семь. За девять минут добежать до «Пароходного товарищества» — это не шутка. Разумеется, мосоловский агент спешил: такая важная новость.

    Маса, любитель эффектов, держал паузу.

    — На кого вы бы поставили, господин? — спросил он. — Если не угадаете, ваши часы останутся у меня.

    — Один шанс против четырёх — это нечестно, — пожаловался Эраст Петрович. Лишаться «брегета» ему не хотелось.

    Слуга неумолимо оторвал от обёрточной бумаги пять клочков, написал на них: «Маринованная Слива», «Кицунэ», «Кривой Рот», «Белый Ус», «Красавица». Разложил перед господином.

    — Выбирайте.

    Коллежский асессор закрыл глаза, попытавшись представить каждого из пятерых шепчущимся с господином Мосоловым; подсыпающим в чайник яду; крадущимся по тёмной улице с револьвером в руке.

    Ничего не получилось. То есть по отдельности — пожалуйста, но на все три действия сразу не годился никто.

    Тогда Фандорин вздохнул, скомкал бумажки, перемешал и вынул первую попавшуюся:

    — Эта.

    Маса развернул, пошевелил губами и сердито отодвинул от себя «брегет».

    — Я сам виноват. Кличка, которую я придумал этому человеку, слишком очевидна.

    На бумажке был написан иероглиф «кицунэ» — оборотень, который может запросто превращаться из человека в лису и обратно.

    — Тасенька? Не может быть! — прошептал Эраст Петрович. Впрочем, про любого другого из пяти подозреваемых он, наверное, сказал бы то же самое.

    — Кицунэ появился возле кабинета в семь часов девять минут, весь красный и потный, — уже безо всяких эффектных пауз, деловито доложил Маса. — Пошептался с секретарём Мосорофу доно и был немедленно пропущен внутрь.

    — Погоди! — встрепенулся Фандорин. — А сколько времени он там пробыл?

    — Семнадцать с половиной минут. Потом так же быстро убежал.

    Коллежский асессор прикинул: значит, Тасенька выбежал из «Пароходного товарищества» перед половиной восьмого. Выстрел под фонарём раздался без пяти минут восемь. Мог ли шпион Мосолова добежать назад и пристроиться в хвост выходящему «практиканту»? Получается, что мог. Более того, резонно было предположить, что стрелял он не по собственной инициативе, а по указанию своего нанимателя. У коммерции советника Мосолова большие связи и возможности. Если бы он решил выяснить, что за секретарь вдруг появился у конкурента, то наверняка выяснил бы. А долго подбивать своего клеврета на новое убийство Мосолову, конечно же, не пришлось — где три трупа, там и четвёртый.

    Все очень стройно и логично, но хорош же он, чиновник особых поручений при генерал губернаторе. Так ошибиться в психологической характеристике!

    — Убери со стола, — кисло сказал Эраст Петрович, подперев голову руками. — Я не буду есть, расхотел. И вообще иди. Мне нужно поразмышлять.



    Этюд в багрово фиолетовых тонах


    — …Вот здесь пуля просвистела. Чудом жив остался. — Такими словами закончил рассказ «практикант». — Ни за что больше не пойду по Ольховскому после темноты.

    Страшная история никого не оставила равнодушным. Кухарка, слушавшая, прикрыв рот ладонью, перекрестилась:

    — Оссподи Сусе, страсть какая.

    Лука Львович ужаснулся:

    — Ну и времена настали. Раньше то грабитель честь по чести требовал: «Кошелёк или жизнь», а тут сразу стрелять. Куда только катимся?

    Его дочь, начавшая было раскладывать мольберт да и застывшая на месте, воскликнула:

    — Я бы тоже ни за что кошелёк не отдала, пускай убивают. Вы, Померанцев, настоящий герой!

    — Хорош герой, удрал, как заяц, — немедленно взревновал Ландринов.

    Лис оборотень Тасенька разразился причитаниями, ну а Федота Федотовича на ту пору в конторе ещё не было. Присутствие только только начиналось.

    Ещё немножко поужасались жуткому происшествию, и всяк занялся обычным делом: письмоводители заскрипели перьями, ремингтонист принялся налаживать своё чудо техники, Муся удалилась на кухню, а художница стала заканчивать портрет. Её кисть двигалась с поразительной сноровкой. Возможно, «Мориса Сьердюка» в самом деле ожидало в Париже большое будущее.

    — Жалко, вы нынче в сюртуке, — посетовала Мавра. — Я хотела ещё блики на мундирных пуговицах прописать.

    Но придти студентом Фандорин сегодня никак не мог. Предстояла генеральная баталия, и вступать в неё ряженым не подобало.

    — Скажите, — шепнул Эраст Петрович очень очень тихо. — Деньги на поездку в Париж вам даёт барон? Я угадал?

    Девушка кивнула:

    — В память о моём женихе.

    — Вы кроме меня кому нибудь об этом говорили?

    Она покачала головой и прижала палец к губам, а то Тасенька уже навострил уши, да и Ландринов заворочался на стуле.

    Ну вот теперь окончательно сложилось, одно к одному, подумал Фандорин. Остаётся только ждать.

    Ждали все. Ощущение какого то тяжкого, неумолимо надвигающего события так и витало в комнате. Об этом никто не говорил, но и без того чувствовалось — по тому, как недолго обсуждали бандитское нападение, по воцарившемуся молчанию, по быстрым взглядам, которые каждый нет нет да и бросал то в сторону пустующего кабинета, то на входную дверь.

    Когда вошёл управляющий в сопровождении камердинера, все заработали с удвоенным усердием, с Сергеем Леонардовичем поздоровалась только Мавра и опять, как давеча, порозовела. Теперь понятно — из благодарности.

    — Доброе утро, — поздоровался и фон Мак, подходя к мольберту.

    Но интересовала его не девушка и тем более не портрет. Воспалённые, невыспавшиеся глаза смотрели только на Фандорина, тревожно и вопросительно.

    Эраст Петрович ответил сначала едва заметным кивком, а затем столь же коротким покачиванием головы. Означала эта маленькая пантомима следующее: «Да, всё знаю. Нет, не сейчас».

    Барон отлично его понял, но трудно сказать, успокоило его это известие или, наоборот, встревожило ещё больше.

    Чуть помедлив, он прошёл к себе, Федот Федотович последовал за хозяином.

    Прошло не более четверти часа, и с лестницы донеслись тяжёлые шаги и позвякивание — в мезонин поднималась целая группа людей.

    В комнате все разом распрямились, больше не прикидываясь сосредоточенными на работе. Из кухни высунулась Муся.

    Дверь распахнулась.

    Первым вошёл Зосим Прокофьевич Ванюхин с какой то бумагой в руке, очень торжественный.

    За ним, гремя шпорами и саблями, появились пристав Басманной части подполковник Ляхов, двое полицейских унтер офицеров, а также известный всей Первопрестольной журналист Штейнхен из газеты «Московский богомолец», читать которую в приличных кругах почиталось дурным тоном, что не мешало этому бульварному листку каждодневно продавать до ста тысяч экземпляров.

    При виде скандального писаки Эраст Петрович поморщился. Уж этого Ванюхину делать никак не следовало. Теперь, чем бы ни закончилась история, шуму будет на всю империю.

    — Ну вот и я, — громогласно объявил петербуржец. — Заждались? А это обещанный документец.

    Он потряс бумагой.

    На шум из кабинета выглянул Сергей Леонардович и сделался очень бледен. Из за плеча управляющего торчала голова камердинера.

    — Сударь, — обратился к барону следователь, — я прибыл для того, чтобы заключить вас под стражу. Вот распоряжение господина прокурора.

    Когда фон Мак ничего не ответил, Ванюхин приказал приставу:

    — Исполняйте свой долг.

    Журналист уже вовсю строчил в тетрадочке. Эраст Петрович поднялся и, тихо ступая, двинулся вперёд. На ходу заглянул в тетрадочку и прочёл: «При этих словах сыщика на одутловатом, порочном лице отцеубийцы промелькнул невыразимый ужас».

    Солидно покашляв, пристав шагнул к управляющему.

    — Согласно установлениям «Акта об арестах и административных задержаниях» объявляю вас…

    — Погодите, Ляхов! — громко сказал Фандорин. Все обернулись.

    — Эраст Петрович? — изумился подполковник, которому уже случалось встречаться с коллежским асессором по службе.

    — Фандорин! — ахнул Штейнхен (этот вообще знал всех и вся). — Интересненько!

    Прочие же просто уставились на наглеца, посмевшего отдавать приказание представителю закона.

    — Чиновник особых поручений при московском генерал губернаторе Фандорин, — объявил он не столько Ванюхину, сколько своим временным сослуживцам. — Прошу прощения за вынужденный м маскарад. Я провожу независимое расследование по приказу князя Владимира Андреевича.

    Вот это уже адресовалось петербуржцу, выпучившемуся на молодого человека.

    — Интрига? Заговор? — вскричал Зосим Прокофьевич. — Доложу директору департамента! Министру! Дело поручено мне, ничего не желаю знать! А ну взять его! Вы что, оглохли? — гаркнул он приставу, показывая на барона.

    Повышать голос на Ляхова, офицера заслуженного и самолюбивого, было большой ошибкой. Подполковник набычился.

    — Господина Фандорина мы знаем, не первый день с. А с вашим превосходительством доселе работать не доводилось.

    — Я всё понял, — зловеще усмехнулся Ванюхин. — Наслышан про московские нравы! Подкуплены? Хорошо, что я догадался взять с собой представителя прессы. Пишите, господин репортёр, пишите!

    Но представитель прессы писать перестал и даже свою тетрадочку прикрыл. Ссориться с генерал губернатором Штейнхену было не с руки.

    — Ваше превосходительство, мы же с вами служители з закона, а не опереточные примадонны, — поморщился Эраст Петрович. — Давайте к делу. У вас одна версия, я вам изложу другую. Вы опытный профессионал, разберётесь, какая из них состоятельней.

    То ли тон, которым были сказаны эти слова, то ли упоминание о профессионализме подействовали на петербуржца.

    — Фандорин? Мне смутно знакомо это имя, что то я про вас слышал, — сказал Зосим Прокофьевич, взяв себя в руки — даже и в буквальном смысле, то есть перекрестив руки и обхватив себя за плечи. — Что ж, излагайте вашу версию. Послушаем.

    — Б благодарю. У меня с самого начала сложилось убеждение, что Сергей Леонардович фон Мак невиновен. Вы, уважаемый коллега, в своём расследовании руководствовались почтенной максимой «ищи, кому выгодно». Я тоже начал с этого. Если предположить в наследнике корыстный мотив — стремление поскорее завладеть делом, то получается полнейший нонсенс. Смерть Леонарда фон Мака лишила компанию гигантского подряда. Если бы у Сергея Леонардовича имелось злодейское намерение в отношении отца, резонно было бы подождать две три недели, пока не объявят результаты конкурса. А так получается, что наследник совершил ужасное преступление во вред себе и на пользу главному конкуренту — «Пароходному товариществу».

    — Суждение, достойное не следователя, а коммерсанта, — не удержался от едкого замечания Ванюхин. — Откуда ж тогда, по вашему, взялся отравитель? Пролез через форточку, после чего бесследно исчез? А может быть, никакого убийства вовсе не было? Управляющий и секретарь покончили с собой? Это, я читал, у вас в Японии так заведено, называется «двойное самоубийство влюблённых».

    Из последней реплики можно было заключить, что Ванюхину не просто «смутно знакомо» имя Фандорина, но что он весьма неплохо осведомлён о московском сыщике.

    — Убийство было, — словно не заметив насмешки, сказал Эраст Петрович. — И очень тонко рассчитанное. Только в основу угла следовало поставить не cui prodest1, а совсем иную максиму.

    — И кто же, по вашему, убийца? — иронически улыбнулся Ванюхин. — Или вся ваша версия сводится лишь к тому, чтобы обелить господина фон Мака?

    Тут Эраст Петрович позволил себе сэффектничать, не в последнюю очередь из за того, что чувствовал на себе взгляд юной художницы. Небрежным тоном, будто нечто само собой разумеющееся, обронил:

    — Убийца — вон тот человек. — И показал на Ландринова.

    По комнате пронёсся судорожный вздох, а ремингтонист вскочил, опрокинув стул.

    — С ума вы что ли сошли? — крикнул он.

    — Сами себя выдали, — сказал ему Эраст Петрович. — Зачем было клеветать на Сергея Леонардовича? Это господин Ванюхин, которому очень хотелось подтверждения своей версии, принял ваше свидетельство на веру. А я нынче с утра потолковал с телеграфистами, которые дежурили 6 сентября. Сергей Леонардович их не запомнил, но «маленькие люди» отлично всё помнят. Как вам известно, из телеграфного пункта лестница просматривается в оба конца — и вверх, и вниз. Сергей Леонардович поднялся в пальто, увидел у аппарата отца, поговорил с ним и снова уехал. В мезонин он не поднимался. Вот я и задался вопросом: зачем Ландринов соврал?

    — Это ты всё врёшь, ферт! — злобно выкрикнул ремингтонист. — Обманом втёрся сюда, студентом прикидывался, сидел, позировал, а сам никакой не студент! Глядите, Мавра Лукинишна, кому вы поверили!

    Но, судя по горящим глазам художницы, устремлённым на Фандорина, она нисколько не была на него в претензии.

    Чуть повернув лицо, чтобы видеть барышню, но и не выпускать из поля зрения ремингтониста, Эраст Петрович риторически вопросил:

    — Быть может, Ландринов сделал это из ненависти? Вряд ли. Этот человек ненавидит весь белый свет, но проникнуться какой то особой антипатией к управляющему он бы просто не успел. Сергей Леонардович занял начальственный кабинет всего несколько дней назад. Возникло у меня, правда, одно предположение, связанное с некоей поездкой в Париж, но рассеялось, — покосился коллежский асессор на Мавру. — Ландринов об этом не знал, иначе вчерашняя пуля полетела бы не в меня, а в другого человека.

    — Какой Париж? Какая пуля? Что это вы загадками говорите? — нахмурился Ванюхин. — А вся ваша версия выстроена на песке. Это вы, коллега, британской «психологической школой» увлекаетесь, по молодости лет. Следствию нужны факты. Если не cui prodest, тогда что же?

    — Второй из распространеннейших мотивов п преступления — cherchez la femme. Здесь мы имеем дело с преступлением страсти. Ландринов до безумия влюблён в… одну особу, это видно невооружённым глазом.

    Все посмотрели на Мавру, та залилась краской и опустила глаза.

    Сергей Леонардович, до этой минуты не произнёсший ни слова, воскликнул:

    — Как вы могли подумать такое про отца! Вы не знали его, это был высоконравственный человек! Его занимали лишь заботы компании!

    — В самом деле нехорошо, — укорил Фандорина петербуржец. — Покойный был почтённым старцем и девицами не увлекался, все это знают.

    — При чём здесь п почтённый старец? — Эраст Петрович коротко вздохнул, досадуя на непонятливость собеседников. — Ландринов хотел уничтожить не управляющего, а своего счастливого соперника, жениха Мавры Лукиничны. Барон фон Мак был умерщвлён исключительно для прикрытия.

    — Барон фон Мак?! Для прикрытия?! — остолбенел Ванюхин. — Из за секретаришки?!

    Затряс головой и Сергей Леонардович.

    — Что за дикая фантазия!

    Фандорин развёл руками:

    — Вечное заблуждение сильных мира сего: будто значительны они одни, а «маленькие люди» не более чем статисты, и всё у них маленькое — страстишки, замыслы, злодейства. Господин следователь давеча сказал: лес рубят, щепки летят. А здесь всё произошло наоборот: ради щепки не пожалели леса. Сам то я никого из людей щепкой не считаю (впрочем, как и лесом), но расчёт у преступника был б безошибочный. Барон непременно угостит секретаря чаем. Погибнут оба, но смерть Стерна окажется в тени. Никому и в голову не придёт, что мишенью был не титан российской индустрии, а мелкий служащий. Несчастный же уборщик пропал и вовсе не за что, по случайности. Однако вас это, кажется, не слишком опечалило? — обратился он к Ландринову и сделал несколько шагов по направлению к углу, где располагалась пишущая машина.

    Ремингтонист изобразил презрительную гримасу, но рука, которой он опирался на спинку стула, дрожала. Ландринов спрятал её в карман.

    — Я жду доказательств, — напомнил Ванюхин. — А у вас по прежнему одни психологизмы.

    — Сейчас, ваше превосходительство, дойдёт и до фактов. Но сначала несколько слов о версии Сергея Леонардовича — будто убийство совершено тайным агентом «Пароходного товарищества». Вы правы лишь н наполовину, — обратился коллежский асессор к фон Маку. — Шпион из конкурирующей компании здесь есть, но вашего отца он не убивал.

    — Кто же это? — живо спросил барон. Не глядя на Тасеньку, Фандорин сказал:

    — Я сообщу вам об этом завтра. Если он не уволится сам. Однако вернёмся к убийству. Не показалось ли вам, Зосим Прокофьевич, странным, что миллионера отравили копеечным ядом?

    Ванюхин пожал плечами:

    — Я уже говорил про это. В том то и штука, что мышьяк легкодоступен. Факт приобретения цианида или иного «аристократического» яда нетрудно выследить, опросив аптекарей. Но попробуйте ка узнать, сколько людей за последнее время покупали крысиную отраву. Ни один аптекарь не упомнит.

    — А мне думается, дело не в этом. Не было у Ландринова денег на дорогой яд. Я понял это вчера вечером, когда исследовал пулю, которой выстрелил в меня п преступник. — Эраст Петрович достал из кармана платок, а из платка несколько сплюснутый кусочек свинца. — Круглая, из однозарядного ненарезного пистолета. Такое оружие можно купить на барахолке рубля за полтора. Самый дешёвый яд, самый дешёвый пистолет — как то всё это несолидно. Неужто Мосолов не смог бы оснастить своего шпиона получше? И мне стало ясно: убийца — бедный человек с очень маленькими средствами, но с очень большими страстями.

    Здесь Эраст Петрович переместился ещё на несколько шагов к Ландринову, якобы для того, чтобы картинно уставить на преступника обвиняющий перст. На самом же деле Фандорин всё это время внимательно наблюдал за ремингтонистом и с секунды на секунду ждал, что тот себя выдаст, предельно недвусмысленным образом.

    Губы у Ландринова подрагивали, плечи дёргались, но не от страха — от ярости. Надолго выдержки у этого пассионария не хватит. Сейчас накинется, вон уже и зубами скрипит.

    Коллежский асессор нарочно повернулся к обвиняемому спиной, чтобы облегчить нападение. Теперь их разделял лишь стол младшего письмоводителя.

    — А зачем он в вас то стрелял? — все не мог признать своё поражение Ванюхин.

    — Я знаю! — ответила за чиновника Мавра. — Из за портрета. И из за платочка…

    — Какого ещё платочка? — не понял следователь. Но тут событие, на которое рассчитывал последователь «психологической школы», наконец свершилось.

    Издав рёв, Ландринов сорвался с места, выхватив из кармана раскрытую бритву.

    Коллежский асессор был начеку и проворно обернулся. Но оказалось, что психологическую науку он постиг ещё не в совершенстве.

    Эраст Петрович был уверен, что убийца накинется на него, своего обвинителя, но ремингтонист пронёсся мимо Тасенькиного стола и устремился на Мавру.

    — Это ты! Во всём ты! — хрипел он, занося бритву для удара. — Из за тебя гибну!

    Барышня отшатнулась, только это спасло её от неминуемой смерти — острое лезвие рассекло воздух у самого горла.

    Бедняжка вжалась в стену, а злодей схватил её за волосы и запрокинул кудрявую головку назад.

    Все в комнате будто оцепенели.

    Эраст Петрович понял, что не успеет. В случае необходимости он умел передвигаться с почти невероятным проворством, но путь ему преграждал массивный стол Луки Львовича, уставленный чернильницами, стаканчиками с карандашами, стопками бумаги, папками и прочей канцелярской дребеденью.

    — Не мне — так никому! — истошно крикнул Ландринов, снова взмахнув своим оружием.

    Японская наука боя гласит: действие должно опережать мысль.

    Рука коллежского асессора, двигаясь будто сама по себе, выхватила из письменного прибора чернильницу и без замаха, снизу вверх, но все равно сильно, швырнула её.

    Стеклянный куб ударил преступника в затылок, обдав шею и спину фиолетовыми брызгами. Ландринов ошарашенно обернулся — и получил прямо в лоб второй чернильницей, с красными чернилами, которыми педантичный Сердюк обычно подчёркивал самые важные места в сводке.

    Второй удар был сильнее первого. Ремингтонист покачнулся, закрыл ладонью ослеплённые глаза. Между пальцев, будто кровь, стекали багровые чернила.

    Ещё через секунду опомнившиеся унтер офицеры уже выкручивали убийце руки, а он рычал, рвался и даже пробовал кусаться. Воющего, извивающегося, его вынесли за дверь на руках. Следователь и журналист помогали полицейским.

    Когда шум утих, Эраст Петрович оглянулся.

    Сергей Леонардович стоял все там же. Казалось, он нисколько не рад тому, что обвинение с него снято. Лицо главноуправляющего было потерянным и несчастным. Из за подряда страдает, понял Фандорин.

    Муся и Федот Федотович хлопотали над Сердюком — поили водой, обмахивали полотенцем.

    Тасенька испарился, будто его не было вовсе.

    В углу, съёжившись, икала и всхлипывала бедная Мавра.

    — Ничего, ничего, все уже п позади, — стал успокаивать её коллежский асессор.

    Осторожно погладил по голове — икота прекратилась. Взял за руку — утихли рыдания.

    — Вы поедете в Париж, станете знаменитой художницей. Всё будет хорошо, — тихо говорил он.

    Она кивнула, глядя на него снизу вверх. Её лицо было всё в мелких брызгах чернил, красных и фиолетовых. Будто ела лесные ягоды и перепачкалась соком, подумал чиновник.

    — Поеду. Только… Обещайте мне одну вещь… — шёпотом сказала она. — Сделаете?

    — Конечно, сделаю. Не нужно плакать.

    — Вы позволите мне закончить портрет? Сюда вы больше не придёте, я понимаю. Может быть… Может быть, я смогу дописать его у вас?

    Глаза у неё ярко блестели, но, кажется, не только из за непросохших слез.

    — У меня, наверное, действительно будет удобнее, — слегка покраснев, согласился Эраст Петрович.


    НЕФРИТОВЫЕ ЧЁТКИ




    1


    Эраст Петрович Фандорин вежливо подавил зевок — крылья точёного носа чуть дрогнули, мраморный подбородок слегка подался книзу, однако губы не разомкнулись ни на миг и взгляд спокойных голубых глаз остался все таким же благожелательно рассеянным. Искусство незаметно зевать составляло один из absolute musts1 светского человека, к тому же ещё состоящего чиновником особых поручений при генерал губернаторе. Непременное присутствие на балах и раутах являлось одной из тягостнейших обязанностей службы Эраста Петровича — в остальном не слишком обременительной и по временам даже увлекательной.

    Надворный советник поймал на себе многозначительный взгляд Пегги Немчиновой и принялся с сосредоточенным видом разглядывать хрустальную люстру, сиявшую трепетным газовым светом. Взгляд прелестной девицы, произведшей в нынешнем сезоне настоящую сенсацию и уже получившей три предложения (отвергнутых в силу недостаточной основательности), означал: отчего бы вам не ангажировать меня на кадриль? Дело в том, что Фандорин имел неосторожность пригласить миленькую дебютантку на тур вальса, и сразу же об этом пожалел: танцевала она, как механическая кукла, да и ума оказалась самого небольшого. Заметив, что мадемуазель Немчинова как бы ненароком двинулась вдоль стены, явно намереваясь перейти к решительным действиям, Эраст Петрович нейтрализовал этот опасный манёвр — переместился в угол залы, где сгруппировался самый цвет нетанцующего общества. Здесь был и сам князь Долгорукой, и важные статские старички в муаровых орденских лентах, и тучные золотоплечие генералы.

    К числу последних относился и обер полицеймейстер Баранов, который со снисходительной улыбкой слушал оживлённо жестикулирующего господина в дурно сидящем фраке и съехавшем на сторону белом галстуке. Это был известный московский чудак и эксцентрик граф Хруцкий, слывший букой и на балы отроду не хаживавший. Про него рассказывали, что он много лет путешествовал по Востоку и прожил несколько лет в каком то горном монастыре, постигая тайны бытия. Будто бы даже постиг и грозился написать об этом книгу, которая перевернёт с ног на голову всю западную цивилизацию, да всё руки не доходят — слишком уж увлекающийся человек: то устроит подписку на открытие в Москве буддийского храма, то начнёт читать в университете лекции по восточному мистицизму, то насмешит весь город дурацким прожектом строить железную дорогу до Тихого океана. Зимой, в любой мороз, Хруцкий непременно купался в снегу во дворе своей полуразвалившейся арбатской усадьбы, для чего дворник содержал особый, рассыпчатый сугроб — прохожие же глазели на полоумного барина из за старинной чугунной решётки.

    Эраст Петрович был некогда представлен графу и даже имел с ним любопытнейший разговор о практической возможности бессмертия, но сойтись короче всё как то не подворачивалось случая, хотя надворный советник тоже интересовался Востоком, да и снежные ванны принимал — правда, более приватным образом.

    — Господин Фандорин! — энергично вскричал Хруцкий, обращаясь к Эрасту Петровичу. — Как вы кстати! А я битый час толкую генералу про одну таинственную историю, да только он меня не слушает. — Граф тут же вновь повернулся к обер полицеймейстеру, схватил его за гербовую пуговицу и запальчиво воскликнул. — Говорю вам, сударь, это не просто убийство с грабежом! Вот Эраст Петрович не то что вы, он человек проницательный. Пускай он нас рассудит.

    Генерал бросил на Фандорина страдальческий взгляд, осторожно высвободил пленённую пуговицу и добродушно пробасил:

    — Да чего там таинственного, Лев Аристархович. Тюкнули старьёвщика топором по башке. На Сухаревке этакие тайны чуть не каждый день случаются. Обычная полицейская история, околоточный разберётся.

    — Что за старьёвщик? — спросил Эраст Петрович. — Вы имеете в виду антиквара Пряхина? Я читал в «Полицейской сводке». Похоже на п пьяный разбой.

    — Вне всякого сомнения, — кивнул Баранов. — Лавчонка — дрянь, фартовые налётчики на такую не позарятся. Умертвили хозяина, захватили какую то копеечную дребедень…

    — Я Пряхина отлично знал! — запальчиво перебил генерала Хруцкий. — Частенько к нему наведывался. Он скупал всякую всячину у китайцев опиоманов и придерживал для меня. По большей части это и в самом деле была дребедень, но изредка попадалось что нибудь любопытное. Так вот, Эраст Петрович, три дня назад на лавку уже нападали. Поздно вечером, когда там был только приказчик. Ударили сзади по голове, оглушили. Всё перерыли и ушли, ничего не взяв. Как это по вашему?

    — Довольно странно, — признал Фандорин, заметив боковым зрением, что мадемуазель Немчинова приблизилась к беседующим сажени на три и остановилась в нерешительности.

    Приняв вид крайней озабоченности, надворный советник повернулся к графу и спросил:

    — Так таки ничего не взяли?

    — Пряхин мне говорил, что грабители перевернули всё вверх дном, а забрали только большую яркую вазу из фаянса, которой красная цена пять рублей. Японские агатовые нэцкэ, главную ценность, не тронули. Бедняга так радовался!

    — А на этот раз что нибудь пропало?

    — Я разговаривал с Никифором, это приказчик, — сообщил Хруцкий. — Опять разворошили всю лавку, даже доски из пола вывернули, а взяли только пару дешёвых гонконгских платков и медную арабскую трубку. Нет, господа, это не грабёж. Уверяю вас, убийцы что то искали!

    Эраст Петрович удивлённо приподнял брови:

    — С чего вы взяли, что убийца был не один?

    — Полиция так считает, — ответил за графа Баранов. — Этакий разгром в одиночку устроить трудно. Разве что от какого нибудь особенного остервенения. Злосчастного антиквара топором чуть ли не на куски изрубили.

    — История и в самом деле с странная. — Сзади послышались невесомые шаги и шелест гипюрового платья, посему Фандорин придвинулся к генералу поближе, как бы желая довести до его сведения сообщение немалой государственной важности. — Два нападения на скромную лавку, да ещё с явными признаками обыска. Пожалуй, на обычный пьяный разбой непохоже.

    — Вы находите? — Обер полицеймейстер привык относиться к суждениям чиновника особых поручений со всей возможной серьёзностью и потому предложил. — Не передать ли дело из околотка в сыскную полицию?

    — Пока не стоит. Я завтра утром наведаюсь на место п преступления, посмотрю, как и что. Тогда и решим. Кто там околоточный? Небаба?

    — Да, Макар Небаба. — Генерал улыбнулся. — Смешная фамилия. Он и вправду на бабу никак не похож. Кулачищи с пуд, все Сухаревские клошары его трепещут. Шельма, конечно, но порядок блюдёт.

    Тут взгляд его превосходительства обратился куда то за спину Эраста Петровича, выражение лица сделалось приторно умильным, а подкрученные усы галантно распушились, из чего можно было сделать вывод, что Пегги двинулась на штурм.

    Фандорин услышал лёгкий стук, сопровождаемый мелодичным «ах!». Обречённо вздохнув, чиновник повернулся и поднял обронённый веер. Кадрили было не избежать.



    2


    — В котором, говорите, часу это произошло? — спросил Фандорин, присев на корточки и внимательно разглядывая дверной замок.

    — Так что в девятом или в десятом вечера, — отрапортовал околоточный надзиратель, известный всей Сухаревке Макар Нилович Небаба, собою жилистый, длиннорукий, с грубым и мрачным лицом. — Лавка уже закрылась, но хозяин ещё возился. Видно, выручку считал. А этого в лавке не было.

    Полицейский кивнул на «этого» — приказчика Никифора Клюева, сутулого и нервного мужичонку на вид лет сорока. Голова приказчика была обмотана не слишком чистой тряпицей — во время предыдущего налёта Клюев получил от неведомых злодеев увесистый удар по макушке.

    — Лежал с того самого дня как есть в полном изнеможении, — пожаловался приказчик. — И посейчас из стороны на сторону шатает. Фершал сказывал, чудо Божье, что у меня головная черепица надвое не треснула. Уберёг Господь. А окажись я тут позавчера, то и меня бы, как Силантия Михалыча… — Он закрестился, поймал суровый взгляд околоточного и вдруг стал разматывать тряпицу. — Да вот, Макар Нилыч, извольте обозреть. Не шишка, а истинный дюшес.

    Клюев наклонил лысую бугристую голову и предъявил доказательство перенесённого страстотерпия. Шишка и в самом деле была убедительная: вся сине багровая, наливная, дюшес не дюшес, но с изрядную сливу.

    — В девятом десятом? — переспросил надворный советник и побарабанил пальцами по дверному торцу.

    Околоточный наклонился к начальству, громко зашептал, деликатно прикрывая рот огромной ладонью, но все равно шибануло чесноком и «белой головкой» — Эраст Петрович слегка наморщил нос:

    — Сам подивился. Время позднее, Пряхину по всему следовало дверь на засов закрыть. Сами понимаете, ваше высокоблагородие, Сухаревка. А взлома нет — значит, убиенный сам открыл. Уж не знакомый ли какой?

    — Подивился? — искоса взглянул Эраст Петрович на полицианта. — А что ж в рапорте про это не написано?

    — Виноват…

    Лицо Небабы немедленно сделалось бессмысленно чугунным, глаза обрели особенный блеск, свойственный лишь бывалым, тёртым служакам. Фандорин только вздохнул: не захотел сухаревский околоточный, чтобы на его участке шныряли господа из сыскной полиции, вот и утаил подозрительное обстоятельство. Обычное дело.

    Чиновник повернулся к приказчику.

    — Расскажите ка, Клюев, поподробнее, как вы этакой к красотой на макушке обзавелись. Когда это произошло? Четвёртого дня?

    — Обскажу всё как было в полнейшей обстоятельности, — с готовностью откликнулся ушибленный, расправил узкие плечи и, откашлявшись, начал. — Вечерело. В небе ярилась буря, посверкивали молнии, и дождь лил как из ведра. Силантий Михалыч, приняв рапсовые капли от почечуя и пожелав мне благоспасительных сновидений, удалился вкусить заслуженной отрады после многотрудного дня, а я испил малую чашицу чаю и приготовился запирать сей магазин. Вышел на улицу, всю затянутую пеленой дождя…

    — «Воскресным чтением» увлекаетесь? — перебил рассказчика Фандорин. — Вы без природных описаний, по существу.

    — По существу? — сбился Клюев. — А по существу, сударь, выходит так. Повернулся замок запереть, а после ничего не помню. Очухался — лежу на пороге, темнотища, и собака бродяжка мне кумпол лижет.

    — Это его сзади тяжёлым тупым предметом в затылочно теменную область, — важно констатировал околоточный.

    — И вы не слышали звука п приближающихся шагов? Постарайтесь припомнить. Ведь мостовая то булыжная.

    Клюев наморщил лоб, показывая, что изо всех сил старается, но лишь покачал головой.

    — Никак нет. Не вспомню с. Здесь всякой рвани полно, многие вовсе без сапог ходют. Не иначе как злоумышленник был разумши, — предположил приказчик, но сразу же сам себя опроверг. — Хотя ежели б был разумши, то шлёпал бы, а шлепу никакого не было.

    — Может, китаеза? — вставил Небаба. — Они в тапках шастают. Тихо так, безо всякого стуку.

    Пострадавший эту версию охотно поддержал:

    — А вот это очень даже возможно. Косорылых к нам в лавку много захаживает. Есть и вовсе полоумные, которые ихнюю китайскую траву курят.

    Околоточный мощной рукой отодвинул субтильного свидетеля в сторону, чтоб не загораживал от начальства.

    — Я, ваше высокоблагородие, что думаю. Пряхина позавчера тоже не иначе как дурманщик какой китайский порешил. Наш православный спьяну или с похмелюги этак не отуродует. Для такой лютости надо в полном помрачении быть. Мало что зарубили, так после ещё всего топором покромсали — пальцы порубленные по полу валялись, боковина вся в мелких засечках, брюхо распорото, а уж кровищи то — море. Не иначе курильщик покуражился, с опийного угару. Только, китайца нам ни в жизнь не сыскать. У них с нашим братом полицейским молчок, всё промеж собой решают. Да и на рожу все одинакие, поди ка разбери, кто там у них Сунь Вынь, а кто Вынь Сунь.

    Эраст Петрович вошёл в тесную лавку, остановился перед огромным бурым пятном засохшей крови, расползшимся от прилавка чуть не до самой двери.

    — Были ли с следы ног?

    — Никак нет, ни одного не обнаружено.

    Чиновник прошёл по пятну, покачал головой.

    — Так таки ни одного к кровавого отпечатка? Ведь весь пол залит. Преступник рубил жертву вон там, у прилавка?

    — Точно так. И вон, изволите видеть, весь товар покрушил покидал.

    — Как он п после до двери то добрался, ни разу в лужу не наступив?

    Околоточный подумал, пожал полечами.

    — Не иначе перепрыгнул.

    — Редкостная предусмотрительность для одурманенного. Да и п прыжок неплох — аршина на четыре, без разбега.

    Эраст Петрович осмотрел пространство за прилавком, заваленное всяким хламом. Поднял с пола свиток с китайскими иероглифами, развернул, прочитал, бережно положил на конторку и мельком покосился на облезлое чучело маленького крокодила, что висело на стене над керосиновой лампой. Присел на корточки, стал перебирать разбросанный, а частью разбитый или раздавленный товар. Особенный интерес у надворного советника вызвал жёлтый костяной шар, чуть поменьше биллиардного, — плохонький и щербастый, с какими то витиеватыми письменами. Но на диковинные значки Фандорин внимания не обратил, а зачем то поскрёб ногтем зазубрины и даже принялся рассматривать их в лупу.

    Околоточный тем временем прохаживался вдоль разгромленных полок. Взял бронзовое зеркальце на изогнутой ручке, подышал на пятнистую поверхность, потёр обшлагом, сунул безделицу в карман. Приказчик только вздохнул, но перечить не посмел, да и что ему теперь до хозяйского добра?

    — Скажите, Небаба, а с чего вы взяли, что Пряхина сначала убили, а уже потом изрубили т топором? — вдруг спросил Фандорин, распрямившись.

    Сухаревский повелитель снисходительно взглянул на неразумное начальство, поправил пегие усы.

    — А как же иначе, ваше высокоблагородие? Если б Пряхина живьём рубили, он так бы орал, что в соседних домах бы услышали. Ору же никакого отмечено не было, я справлялся.

    — Понятно. — Фандорин поднёс к лицу полицейского шар. — А что это за отметины?

    — Откуда ж мне… Эге, да это же зубы! — ахнул Небаба. — Кому это понадобилось костяную дулю грызть? Её и не укусишь.

    Он взял шар, ухватил его крепкими жёлтыми зубами, и оказалось — точно, укусить шар никакой возможности не было, больно уж твёрд.

    — Зубы убитого осматривали? Нет? — Лоб Эраста Петровича озабоченно нахмурился. — Уверен, что некоторые из них сломаны или раскрошены. Этот шар убийца засунул антиквару в рот.

    — Зачем? — удивился околоточный, а приказчик ойкнул, перекрестился и прикрыл рукой узкие, бледные губы.

    — Затем, чтоб в соседних домах, как вы выразились, «ору» слышно не было. Жертву кромсали топором заживо, и довольно долго. Антиквар же от боли грыз этот неаппетитный шар зубами…

    Теперь перекрестился и Небаба.

    — Страсть какая! Но заради чего было подвергать Пряхина этаким мукам?

    — Чтобы он выдал тайник, — отрезал надворный советник и вновь принялся оглядываться по сторонам, даже задрал голову к потолку. — Совершенно очевидно, что Пряхин обладал какой то особенно ценной вещью. По первому разу, четвёртого дня, п преступник (я склонён думать, что это был один человек) попробовал обойтись без убийства: оглушил приказчика и устроил в лавке обыск, но потребного предмета не нашёл. Тогда злоумышленник наведался во второй раз, уже в присутствии хозяина, и подверг его пыткам. Только Пряхин тайника не выдал.

    — Почём вы знаете, что не выдал? — усомнился Небаба. — Такую ужасть кто же вынесет?

    — Есть люди, у которых упрямство или жадность пересиливает боль и даже ужас смерти. Если б антиквар отдал то, что разыскивал преступник, убийце не пришлось бы рыться на полках и взламывать пол. Вон, видите, там в углу доски вывернуты? Нет, Пряхин унёс свою тайну в могилу.

    «Господи, господи», — причитал Клюев, продолжая мелко креститься, околоточный же, немного поразмыслив, спросил:

    — А может, изверг этот, умертвив Пряхина, всё таки нашёл тайник?

    — Вряд ли, — рассеянно пробормотал Эраст Петрович, быстро вертя головой во все стороны. — Если б тайник был прост, преступник обнаружил бы его с первого раза. Нуте ка, д давайте мы попробуем.

    Он прошёлся вдоль тесного, вытянутого в длину помещения, постукивая костяшками пальцев по штукатурке. Развернулся на каблуках, зачем то трижды хлопнул в ладоши.

    — Скажите, Клюев, несгораемый шкаф здесь, разумеется, не в заводе?

    — Нету с, и отродясь не бывало.

    — А где же ваш хозяин хранил деньги и ценности?

    — Затрудняюсь ответить, ваше высокоблагородие. Очень уж Силантий Михалыч были недоверчивы.

    — И что же, за всё время службы вы ни разу не видели, откуда он берет сдачу или куда к кладёт выручку?

    — Как не видеть, видел с. В карман — известно куда. Но только в кармане они много денег не держали. И на улицу никогда более чем с трёшницей не выходили. Говорили: «Народишко вор и сволочь», такое у них присказание было, а выражаясь по научному, кредо.

    — Кредо, кредо… — протянул Эраст Петрович и, наклонившись, подёргал плинтус.

    — Может, в погребе? — высказал предположение околоточный.

    — В погребе вряд ли. — Чиновник решительно вернулся к прилавку. — Не лазил же он каждый раз в подпол, чтоб трёшницу припрятать. А это здесь зачем?

    Фандорин показал на выцветшего крокодила, тянувшего к нему свою приоткрытую зубастую пасть. Житель илистых рек и тёплых болот был подвешен хвостом кверху, однако свою ящериную голову вывернул под прямым углом, так что казалось, будто он пялится на надворного советника маленькими весёлыми глазками.

    — Это животная под названием кохинхинский каркадил, — пояснил приказчик.

    — Вижу, что крокодил. Зачем он тут? Ведь это не антиквариат?

    — Завсегда тут висел, ещё до того, как Силантий Михалыч меня наняли. Навроде украшения. Силантий Михалыч очень эту чудищу обожали, каждовечерне самолично тряпицей протирали. Даже имя ему нарекли — Ирод.

    Эраст Петрович вздохнул, словно бы сетуя на странности человеческой натуры, и без малейших колебаний сунул руку прямо в крокодилью пасть.

    Околоточный поневоле ойкнул — уж больно острым и неприветливым казался оскал заморского страшилища.

    — Ну ка, что там у нас, — сам себе проговорил Фандорин и, кажется, что то нащупал. — Так и есть. Под рукой и на самом виду — никто не подумает. Убийца явно не ч читал Эдгара По.

    Он осторожно извлёк из диковинного вместилища сначала пук мелких кредиток, а затем свёрток из бархатной материи, в котором что то слегка постукивало. Деньги чиновник непочтительно кинул на конторку, а бархатку развернул. Придвинувшиеся вплотную Небаба и Клюев разочарованно выдохнули: внутри оказались не драгоценные каменья и не золото, а круглые зелёные камешки, нанизанные на нитку, — обыкновенные бусы. Нет, судя по кисточкам, скорее не бусы, а чётки, только не христианские, а какие то басурманские.

    Подождав, пока чиновник рассмотрит находку как следует, околоточный вполголоса спросил:

    — Ценная вещь?

    — Не особенно. Обычные нефритовые ч чётки. В Китае и Японии таких полным полно. Правда эти, кажется, очень старые. Клюев, вы их прежде когда нибудь видели?

    Приказчик развёл руками:

    — Никогда с.

    — Заберу с собой, — решил Фандорин. — А деньги пересчитайте и оформите протоколом.

    Небаба бросил цепкий взгляд на купюры, чуть пошевелил их пальцем и в ту же секунду уверенно заявил:

    — Тридцать семь рубликов. Ваше высокоблагородие…

    — Что?

    — Не показать ли эти самые чётки графу Хруцкому? Их сиятельство — большой знаток по части всяких восточных штук.

    — Не стоит, — легкомысленно махнул рукой Эраст Петрович, засовывая бархатку в карман. — Я, Небаба, и сам кое что смыслю в «восточных штуках».

    И, провожаемый недоверчивым взглядом околоточного надзирателя, направился к выходу.



    3


    Весь день надворный советник пребывал в сосредоточенной задумчивости, то и дело доставал из кармана чётки, покачивал на ладони гладкие каменные шарики, и их негромкий, уютный перестук доставлял ему необъяснимое удовольствие.

    На послеполуденном докладе у генерал губернатора (собственно, следовало бы назвать этот каждодневный ритуал обыденным словом «чаепитие», тем более что нынче и докладывать то было особенно не о чём) князь Владимир Андреевич поинтересовался:

    — Что это у вас, голубчик, за игрушка? Какое нибудь новомодное изобретение? Вы ведь у нас поклонник технического прогресса. Дайте ка посмотреть. — И, нацепив пенсне, принялся с любопытством рассматривать восточную диковину.

    — Нет, ваше высокопревосходительство, — почтительно ответил чиновник особых поручений. — Изобретение самое что ни на есть старинное. Придумано древними для концентрации мыслительной и д духовной энергии.

    — А, чётки, — понял князь. Стал перебирать их, ритмично пощёлкивая зелёными камешками, и вдруг хлопнул себя по лбу. — Эврика! С утра терзаюсь, как составить докладную записку по афганскому вопросу для его величества. Смолчать бесчестно — горячие головы втягивают страну в авантюру, а писать правду боязно, ведь англофобия государя общеизвестна. Так я вот что, я напишу отчёт о пребывании цесаревича в Первопрестольной и между делом изложу свою позицию по кушкинской экспедиции. Оно выйдет и прозрачно, и ненавязчиво. Ай да Долгорукой, ай да голова! Держите ваши чётки, Эраст Петрович. Они мне и в самом деле помогли с мыслительной концентрацией. Вы их почаще приносите.

    Фандорин улыбнулся шутке, и разговор повернул на российско английский конфликт, приняв столь специальный характер, что непосвящённому человеку разобраться во всех этих политических тонкостях и хитросплетениях было бы совершенно невозможно.

    Но вечером, уже вернувшись к себе на Малую Никитскую и усевшись за окончательное доведение письма на высочайшее имя, Эраст Петрович вспомнил шутливые слова генерал губернатора. Бумага была необычайно трудной, поскольку её составление требовало осторожности и такта — малейшая ошибка могла бы иметь для князя самые опасные последствия. Надворный советник то и дело останавливался, перечитывая написанное, и рука сама собой лезла в карман за чётками — поначалу чисто механически. Однако вскоре Эраст Петрович заметил удивительное обстоятельство: стоило ему несколько мгновений поперебирать нефритовые кругляшки, и головоломная фраза сочинялась сама собой, причём самым что ни на есть идеальным образом.

    Это повторилось не раз и не два, так что в конце концов Фандорин, заинтригованный странным феноменом, вовсе отложил письменные принадлежности и уставился на чётки с пытливым интересом.

    Вечер выдался чрезвычайно жаркий и душный, поэтому надворный советник устроился в высоком вольтеровском кресле у раскрытого окна, выходившего во двор, и раздвинул шторы. Снаружи, во дворе, было совсем темно, из соседского яблоневого сада доносился звон цикад. Эраст Петрович с удовольствием выпил бы чаю, но камердинер Маса, как обычно, отправился на романтическое свидание с некоей особой. Оберегая честь дамы, японец хранил её имя в тайне, но по крошкам и изюминкам, в последнее время то и дело выпадавшим из карманов сластолюбивого азиата, Фандорин вычислил, что Маса свёл таки интимное знакомство с местной булочницей, на которую давно поглядывал с томлением и которой даже посвятил прочувствованное трехстишье:


    Вокруг пышного цветка

    Вьётся жёлтая пчёлка.

    О, пьянящий аромат!


    Так или иначе, слуги дома не было, самому же ставить самовар было лень, поэтому Эраст Петрович решил удовольствоваться сигарой. Пуская струйки синего дыма, пересчитал бусины. Получилось число, для Востока необычное — двадцать пять. Если б двадцать четыре, понятно: три восьмёрки, то есть трижды счастливая цифра, знаменующая счастье и долголетие. Но двадцать пять? Пятью пять — это что то жёсткое, логическое, европейское.

    Фандорин повертел чётки и так, и этак, даже зачем то лизнул один камешек (благо в комнате никого не было), а потом ещё и понюхал. Никакого вкуса язык, разумеется, не ощутил, а вот запах был — едва уловимый, но всё же несомненный. Эраст Петрович узнал его. Пахло неподдельной, истинной древностью, как от византийских мозаик или развалин Колизея. Именно такой аромат источает время, когда его накапливается очень много: от сгустившегося времени веет покоем, прахом и немножко полынью.

    Пальцы сами защёлкали шариками, и внезапно в голову пришла не вполне понятная мысль: двадцать пять — это трижды долголетие плюс единица. То есть больше, чем трижды долголетие? Что это может значить? Нелепица какая то.

    Вдруг раздался легчайший треск — это лопнула нитка, и камешки зелёным дождём посыпались вниз, но на пол не упали, потому что реакция у Эраста Петровича была отменной. Он моментально опустился на колени, подставил ладони ковшом и поймал все бусины кроме одной — той самой, двадцать пятой. Она ударилась о паркетный пол со странным чмокающим звуком и откатилась в сторону. Странно было не только непонятное причмокивание, которого никак не могло произойти при столкновении камня с деревом. Не менее удивительным показалось Фандорину и то, что донёсся звук не снизу, а сверху.

    Коленопреклонённый Эраст Петрович поднял голову, обернулся и увидел, что в изголовье, где за секунду перед тем находилась его голова, подрагивает толстая короткая стрела, вошедшая в обивку кресла чуть не по самое оперенье.

    Это загадочное явление до такой степени поразило надворного советника, что он сначала потряс головой, а уже потом высыпал шарики в кресло и выдернул из обивки пернатую гостью. Такие стрелы Фандорину уже приходилось видеть раньше — ими стреляют из маленьких, мощных арбалетов, какими с незапамятных времён пользуются профессиональные убийцы в Японии, Корее и Китае.

    Не раздумывая более ни единого мгновения, чиновник особых поручений легко перемахнул через подоконник, пружинисто приземлился на мягкую клумбу и нажал пальцами на глазные яблоки, чтобы зрение после света быстрей приспособилось к темноте.

    Но ещё прежде, чем расширились зрачки, слух Эраста Петровича уловил шорох — некий человек в наряде, тесно облегающем фигуру, пригнувшись бежал к ограде, что отгораживала усадьбу барона Эверт Колокольцева, во флигеле которой квартировал Фандорин, от уже упоминавшегося яблоневого сада. Несостоявшийся убийца мчался сквозь тьму легко и проворно, почти бесшумно касаясь ногами земли.

    Револьвера у надворного советника при себе не было, да если б и был, Эраст Петрович все равно стрелять бы не стал. Во первых, очень уж хотелось объясниться с безвестным недоброжелателем, а во вторых, сей интересный стрелок совершил непростительную топографическую ошибку — очевидно, из за недостаточного знания местности. В том направлении, куда он сейчас нёсся со всех ног, двор был замкнут не обыкновенным забором, а высокой, в добрых полторы сажени, стеной. Отлично зная, что деваться новоявленному Вильгельму Теллю некуда, Фандорин и бежать за ним не стал, а направился следом спокойно и неторопливо.

    Но здесь чиновника ожидал новый сюрприз. Не замедлив бега, злоумышленник оттолкнулся от земли и подпрыгнул так высоко, что смог ухватиться руками за край стены. Безо всякого усилия подтянулся, присел на корточки и исчез на той стороне. Прежде чем спрыгнуть в сад, беглец задержался на верхушке — не долее чем на миг, однако Фандорин успел отчётливо разглядеть чёрный силуэт: узкие штаны в обтяжку, короткую куртку и конусообразную шапочку. Это был китаец!

    Рванувшись с места, Эраст Петрович попробовал залезть на стену таким же манером, но из за халата и домашних туфель с первого раза не получилось. Когда же надворный советник, наконец, оседлал трудную преграду, продолжать погоню уже не имело смысла: яблоневый сад встретил Фандорина безмятежной неподвижностью — не подрагивали ветки, не шуршала трава, и понять, в какую сторону устремился злодей, не представлялось ни малейшей возможности.

    Назад Эраст Петрович вернулся разочарованным и недоумевающим. На всякий случай задвинул шторы, хоть в комнате от этого сразу стало душно. Походил взад вперёд, похлопал в ладоши, помассировал виски, но в голову ничего путного не лезло. По опыту Фандорин знал, что самое лучшее средство для разгона застоявшейся мысли — какая нибудь механическая работа. Кстати и дело нашлось.

    Чиновник сходил в комнату Масы, порылся в шкатулке с иголками и нитками. Остановил свой выбор на катушке с красно золотой наклейкой Замьчательно прочныя и надежныя шелковыя нитки тов ва «Пузыревъ и сыновья».

    Сел в кресло, покосившись на дырку от стрелы, стал нанизывать шарики на нить. Ах да, был ведь ещё один — откатился в сторону.

    Двадцать пятая бусина обнаружилась под письменным столом. Эраст Петрович поднял её и вдруг ощутил подушечкой пальца какой то резной узор. Поднёс камешек к лампе и увидел полустёртый иероглиф «железо» — по японски он читался «тэцу», по китайски «те». Что бы это значило?

    Присоединив последний кругляшок к его собратьям и завязав нитку, чиновник проверил, удобно ли камешкам на новой основе. Оказалось, что очень даже удобно. Зелёные шарики весело защёлкали один о другой.

    «Железо», «те» ? Неужто…

    Фандорин вскочил на ноги и бросился к шкафу, в котором стояли старинные книги, в своё время вывезенные им из Империи Восходящего Солнца.



    4


    На следующий день Эраст Петрович на службу не пошёл, послав в канцелярию коротенькую записку, в которой ссылался на некие неотложные дела. В самом этом обстоятельстве ничего удивительного не было, поскольку надворный советник не имел определённых присутственных часов и вообще находился на завидном положении вольной птицы. Странности начались позднее, уже ближе к вечеру.

    Молодой человек, всегда одевавшийся с иголочки и слывший одним из первых московских щёголей, нарядился в потрёпанный сюртук, извлёк из особого отделения платяного шкафа нечистую рубашку, хранившуюся там специально для подобных случаев, дополнил свой туалет прочими соответствующими предметами и отправился пешком в сторону Сухаревского рынка. Путь был некороткий, но Фандорин не спешил, наслаждаясь мягким дыханием погожего летнего дня.

    Очевидно, столь продолжительная прогулка понадобилась чиновнику для пробуждения аппетита. Во всяком случае, достигнув Сухаревки, он сразу же направился в одну из самых непрезентабельных харчевен китайского квартала — одно название что квартала, а на самом деле нескольких кривых и тесных переулочков, где обосновались китайские мелочные торговцы и разнорабочие, с недавних пор начавшие селиться в Древнепрестольной.

    В тёмной и грязноватой комнате не было ни одного европейца. Там резко пахло жареной селёдкой и каким то едким маслом, а за низенькими столами сноровисто ели палочками низкорослые узкоглазые люди с длинными косами, все как на подбор в синих или чёрных суконных курточках со стоячими воротниками. Вежливость и опасение обжечь губы предписывали есть суп и втягивать в рот лапшу со свистом, поэтому отовсюду доносилось деловитое хлюпанье и причмокивание, какого не услышишь и в самом распоследнем хитровском трактире.

    Эраст Петрович заказал суп из акульих плавников и жареные блинчики с яйцами и капустой. Пока дожидался, безмятежно поигрывал старинными нефритовыми чётками. На взгляды искоса отвечал лёгким покачиванием головы, а когда ему принесли мисочку с супом и тарелочку с хрустящими свёрнутыми блинами, захлюпал и зачмокал не хуже прочих едоков.

    Ел долго, с аппетитом, а потом ещё не менее трёх четвертей часа пил из закопчённого бронзового чайника жасминовый чай. Наконец встал, вытер вспотевший лоб несвежим платком, положил на стол пятиалтынный и перебрался в соседнее заведение, где подавали сласти и шла игра в маджонг.

    Китаеведческая экскурсия чиновника особых поручений продолжалась до темноты, которая застала Фандорина в некоем мрачном подвале, затерянном в глубине одного из Сухаревских дворов. Это было довольно просторное помещение с низким сырым потолком и почти безо всякого освещения, если не считать нескольких масляных плошек.

    На полу рядами были разложены ватные тюфячки, на которых сидели и лежали люди — по преимуществу китайцы, но попадались и европейцы. Пахло сладким, щекочущим ноздри дымком, который медленно и грациозно покачивался под сводом подземелья. Никто не разговаривал, здесь царила тишина, лишь время от времени откуда нибудь раздавалось приглушённое, невнятное бормотание.

    Эраст Петрович не без брезгливости уселся на засаленную подстилку, и молчаливый китаец сразу же принёс и с поклоном подал ему дымящуюся костяную трубку с длинным, украшенным драконами черенком. Покосившись по сторонам (слева дремал какой то бледный, бородатый господин в чиновничьем мундире со споротыми пуговицами, справа восседал толстощёкий китаец с блаженно зажмуренными глазками), Фандорин первым делом выложил на край тюфяка чётки, затем тщательно вытер платком мундштук и осторожно затянулся — единственно из научного интереса. Ничего особенного не произошло — ни после первой затяжки, ни после второй, ни после третьей.

    Успокоившись, надворный советник сделал вид, что тоже дремлет, сам же из под прикрытых век — благо глаза уже привыкли к сумраку — стал незаметно приглядываться к лицам курильщиков. Странные это были лица: как бы лишённые возраста, с одинаково приопущенными подбородками и тёмными ямами вместо глазниц. Внимание чиновника привлёк старый китаец с длинной седой бородёнкой, что сидел прямо напротив. Эраст Петрович удивился остроте собственного взгляда — так отчётливо ему было видно каждую морщинку на благостном лице старца. Вдруг глаза китайца приоткрылись, и оказалось, что они вовсе не сонные и одурманенные, а, напротив очень живые, ясные и, пожалуй, даже весёлые. Подмигнув молодому человеку, старик спросил ласковым, несказанно приятным голосом, причём безо всякого акцента:

    — Что, трудно?

    Отчего то чиновник сразу понял, что загадочный китаец спрашивает его не о каком нибудь мелком неудобстве вроде непривычки к сидению на комковатом тюфяке, а о том, трудно ли ему, Эрасту Фандорину, жить на свете.

    — Нет, — ответил Эраст Петрович. А подумав, сказал:

    — Да.

    Запахло цветущими яблонями, и вдруг выяснилось, что оба они — и Фандорин, и симпатичный старик — сидят вовсе не в сыром подвале, а на вершине невысокой горы. Внизу простиралась зелёная долина, поблёскивающая квадратами заливных рисовых полей, на склонах росли усыпанные цветами деревца, вдали виднелся белостенный монастырь с диковинными башенками и пятиярусной пагодой, а предзакатное небо было зелёно лилового оттенка, какого никогда не увидишь в средней полосе России.

    Перемещению в пространстве Эраст Петрович нисколько не удивился — наоборот, счёл уместным и даже само собой разумеющимся. Он знал, что старца зовут Те Гуанцзы, а гора называется Тайшань.

    Помолчали.

    — Боишься смерти? — снова спросил старец.

    И снова Эраст Петрович ответил сначала «нет», а подумав — «да».

    — А ты её не бойся, — улыбнулся Те Гуанцзы. — Ничего страшного в ней нет. Если захочешь, смерти и вовсе не будет. Научить тебя этой тайне?

    — Да, мудрый! — вскричал Фандорин. — Научи!

    — Слушай же, но только не умом, а духом, потому что ум подобен листку, который распускается весной и облетает осенью, а дух — это могучее дерево, живущее тысячу лет.

    — Я не хочу жить тысячу лет, — сказал Эраст Петрович. — Но я хочу знать тайну.

    — Сейчас ты её узнаешь, — ещё ласковей улыбнулся волшебник. — Она проста. Ведь что такое смерть?

    Чиновник наклонился вперёд, чтобы не пропустить ни единого слова, а мудрейший смежил веки, вытянул руку — что то очень уж далеко, на целую сажень. Чудодейственно удлинившаяся рука ухватила Эраста Петровича за плечо и стала сильно сильно трясти.

    — Гаспадзин, гаспадзин, скорей, уйдзёт! — услышал Фандорин голос, изъяснявшийся по русски с чудовищным японским акцентом.

    — Постой, Те Гуанцзы, — попросил надворный советник, — не уходи. Это Маса, я его сейчас отошлю, чтоб не мешал.

    Но было поздно. И кудесник, и яблоневая гора, и зелёная долина исчезли.

    Эраст Петрович сидел все на том же тюфяке, в продымлённом сухаревском подвале, а над ним, согнувшись, стоял Маса и тряс одурманенного опиумом хозяина за плечо.

    — Тётки! — быстро говорил Маса — тот самый круглолицый азиат, что ещё недавно сидел по соседству с чиновником. — Он взяр тётки!

    И действительно — чётки, которые Фандорин положил рядом с собой, исчезли.

    — Кто взял? Те Гуанцзы? — лениво спросил Эраст Петрович. — Ну и пусть. Это его чётки.

    — Какой Те Гуанцзы? Взяр старый теровек, он сидер тут.

    Маса показал на место, где только что обретался чудесный старец. Тюфяк был пуст.

    — Ах, Маса, как ты невовремя, — пробормотал чиновник, но слуга бесцеремонно дёрнул его кверху, поставил на ноги и потащил к выходу.

    Фандоринский камердинер перешёл на свой родной язык — впрочем, если бы кто из сидевших в курильне и знал по японски, то из этого сбивчивого рассказа всё равно ничего бы не понял:

    — Когда вы, господин, уронили голову и зашлёпали губами, а на лице у вас появилась эта глупая улыбка, которая осталась до сих пор и, боюсь, теперь останется навсегда, он поднялся, встал в проходе и уронил подле вас трубку. Наклонился подобрать и быстро схватил чётки. Убить вас он не пытался — я всё время был начеку. Скорее, он не мог далеко уйти! Мы его догоним!

    — Кто он? — лучезарно улыбнулся Эраст Петрович. Он чувствовал приятное умиротворение, гнаться за кем либо ему совсем не хотелось.

    — Старый китаец, что сидел напротив вас, кто же ещё! Вы совсем опьянели от этой подлой травы! Наверняка это тот убийца, что пустил в вас стрелу и после перепрыгнул через стену!

    Фандорин глубокомысленно насупился, желая показать, что находится в ясном рассудке и трезвой памяти.

    — Каков он собой?

    Маса немного подумал и, пожав плечами, сказал:

    — Китаец.

    Потом добавил:

    — Старый. Совсем.

    — А я думал, молодой, — сообщил ему Эраст Петрович и зашёлся в приступе легкомысленного хохота — таким смешным ему показалось, что китаец, запросто перемахнувший через высокую стену, совсем старый: прыг скок, и на той стороне. Не дедушка, а какой то попрыгунчик.

    Коротко обернувшись, слуга проворно влепил надворному советнику две звонкие оплеухи, отчего Эраст Петрович перестал киснуть со смеху и хотел было обидеться, но поленился.

    Они уже находились во дворе. Было темно, ветрено, булыжная мостовая блестела от дождя, а по лицу мелкой дробью колотили капли. От свежести и влаги Фандорин отчасти пришёл в себя.

    — Вон он! — показал Маса, выглядывая из подворотни.

    Впереди, шагах в тридцати, быстро семенила согбенная фигурка. Локти поджаты, будто человек ёжится от холода или прижимает что то к груди. Звука шагов слышно не было.

    — За ним, т только осторожно, — сказал Фандорин. Голова теперь работала лучше, но немного заплетался язык и колени были будто не свои. — Посмотрим, куда идёт.

    Старик повернул налево, ещё раз налево и вышел на Сухаревскую площадь, где горели фонари и все ещё шла торговля, из чего потерявший счёт времени Фандорин заключил, что час не слишком поздний.

    Проскользнув по самому краешку площади, похититель снова нырнул в узкую улочку, и преследователи ускорили шаг.

    — Ваше высокоблагородие, никак вы? — услышал чиновник зычный голос, показавшийся ему знакомым.

    Обернулся, чуть не потеряв равновесие от этого не слишком сложного движения, и увидел околоточного надзирателя Небабу, державшего за ухо какого то оборванца с перевязанной щекой. Убедившись, что это и в самом деле надворный советник, Небаба кивнул на задержанного:

    — Ширмач. Взят с поличным.

    — Дяденька Макар Нилыч, отпусти, — заныл воришка. — Лучше поучи своей рученькой, только в холодную не волоки.

    Как кстати, подумал Эраст Петрович. Китаец шустёр и ловок, Масе в одиночку справиться с таким будет трудно, а на себя в нынешнем одурманенном состоянии надежды мало. Раз Небаба столько лет служит на Сухаревке и до сих пор жив, значит, калач тёртый и постоять за себя умеет. Да и все здешние закоулки лучше любого китайца знает. Определённо встреча с Небабой была подарком судьбы.

    — Этого отпустить, — коротко приказал Фандорин. — За мной. Только сапогами потише.

    На ходу коротко объяснил полицейскому суть дела.

    Старик просеменил по улочке, повернул в Андриановский и вдруг юркнул в узехонький проход между домами.

    — Всё, ваше высокоблагородие! — выдохнул чиновнику в ухо Небаба. — Надо брать! Там выход в три подворотни, да ещё мокеевские подвалы. Уйдёт.

    И, не дожидаясь команды, бросился вперёд, да ещё в свисток задудел.

    Маса и Фандорин кинулись следом.

    В тесном дворе околоточный догнал китайца и схватил за плечи.

    — Осторожно! — крикнул Эраст Петрович. Откуда дуболому полицейскому было знать, какие сюрпризы умеют преподносить худосочные китайские старички?

    Однако Небаба легко справился с задачей — похититель и не пробовал бежать или сопротивляться. Когда надворный советник и его камердинер приблизились, китаец смирно стоял, втянув голову в плечи и дрожащим голосом повторял:

    — Мэй ши! Мэй ши!

    Маса расцепил пальцы арестованного, отобрал нефритовые чётки (старик и в самом деле прижимал их к груди) и передал Фандорину.

    Эраст Петрович вглядывался в темноту, пытаясь получше рассмотреть китайца. Старик как старик. Ни мудрости Те Гуанцзы на перепуганном лице, ни поджарой ловкости вчерашнего стрелка в тщедушном теле. Что то здесь было не так.

    Околоточный, стоявший за спиной арестованного, скептически заметил:

    — Воля ваша, господин Фандорин, только непохоже, чтоб этот огрызок мог Пряхина топором изрубить. Он, поди, и топора то не подымет.

    Ответить Эраст Петрович не успел. Из темноты донёсся шорох, звук короткого выдоха и сочный удар мягким о мягкое. Небаба рухнул лицом вниз и раскинул длинные руки. Там, где только что стоял околоточный, обрисовался силуэт, в котором Фандорин сразу признал давешнего прыгуна через стены: тот же облегающий наряд, пружинность позы, коническая шапочка. Маса яростно зашипел, готовясь к рукопашной, но поперхнулся — чёрный человек молниеносным движением выбросил вперёд ногу и припечатал японца точнёхонько в подбородок. Удар был так неправдоподобно быстр, что застал верного фандоринского слугу, бойца бывалого и грозного, совершенно врасплох.

    Даже не вскрикнув, Маса повалился навзничь, и оказалось, что всё войско Эраста Петровича повержено в первые же секунды баталии, а сам главнокомандующий совершенно не готов к схватке со столь грозным противником — точнее, даже с двумя.

    Нет, оказалось, что всё же с одним — старый китаец бросаться на чиновника явно не собирался. Он попятился к стене, обхватил голову руками и запричитал:

    — Сяншэн, бу яо!

    О, если бы Эраст Петрович пребывал в своём обычном состоянии, он без колебаний вступил бы в единоборство даже с таким мастером боевых искусств, а то и просто прострелил бы ему лодыжку из воронёного «герсталя». Однако тянуться к поясной кобуре за револьвером времени не было — заметив движение, враг сразу нанесёт упреждающий удар. О рукопашном же бое и помышлять не приходилось. Фандорин попытался встать в боевую стойку, и земля сразу закачалась у него под ногами. Останусь жив — никогда в жизни больше не притронусь к этой дряни, пообещал себе надворный советник, медленно пятясь.

    Кажется, стойка всё же произвела на противника должное впечатление: он решил, что одних рук и ног тут будет мало. Лёгким движением чёрный человек выдернул из рукава что то длинное, гибкое и принялся описывать в темноте свистящие, поблёскивающие петли. Стальная цепочка, догадался Эраст Петрович. Такой запросто можно и кость перебить, и горло разорвать.

    У самого Фандорина в руках ничего кроме злополучных чёток, увы, не было. От первого броска стальной змеи он кое как увернулся, но едва не грохнулся наземь и отскочил назад ещё на несколько шагов. Всё, дальше пятиться было некуда — стена. Эраст Петрович взмахнул чётками, описав в воздухе свистящую восьмёрку. Пусть враг думает, что у него в руках тоже цепочка — поостережётся лезть. Но от взмаха замечательно прочная и надёжная нитка, продукция товарищества «Пузырев и сыновья», лопнула, и каменные шарики самым бесславным образом посыпались во все стороны.

    Чёрный человек сделал шажок вперёд, готовясь к решительной атаке. Слушая, как рассекает воздух смертоносная цепочка, Эраст Петрович вспомнил похвальную даосскую максиму: «Сила духа побеждает меч». Жаль только, что в фигуральном смысле. Но попробовать стоило, тем более что ничего другого в этакой ситуации не оставалось. Фандорин собрал воедино расползающуюся ткань духа, выставил перед собой мягкие, будто ватные руки, и в тот самый миг, когда противник ринулся в атаку, произнёс магическое слово «чжэнь», обозначающее духовную силу (ибо на телесную уповать не приходилось).

    Сработало!

    Чёрный человек повёл себя, словно сорвавшаяся с ниток марионетка: всплеснул руками, одна нога непонятным образом выехала вперёд, другая взметнулась кверху, и китаец с тошнотворным треском ударился затылком о булыжник мостовой.

    Только тут Эраст Петрович понял, что ничего этого не было — ни похищения чёток, ни слежки за стариком, ни фантастической схватки в тёмном дворе. Всё это бред, навеянный наркотическим дурманом. Сейчас видения рассеются, и снова будет полумрак, сизоватый дым и недвижные силуэты курильщиков.

    Фандорин помотал головой, чтобы поскорей очнуться, но это не помогло.

    Зато очнулся Макар Нилович Небаба, да и Маса зашевелился — взялся рукой за помятый подбородок, сказал несколько нехороших слов по японски и по русски.

    Однако первым всё же вернулся в строй полицейский. Он со стоном сел, потёр загривок и хрипло спросил:

    — Чем это он меня? Обухом?

    — Ладонью. Ребром ладони, — объяснил Эраст Петрович, с любопытством всматриваясь в околоточного — а ну как сейчас возьмёт и превратится в кудесника Те Гуанцзы или выкинет что нибудь ещё более интересное?

    Полициант с кряхтением встал, сделал несколько шагов и, поскользнувшись, чуть не упал.

    — Чёрт! Шариков каких то порассыпали. Этак и шею свернуть недолго.

    Подошёл к распростёртому китайцу. Нагнувшись, чиркнул спичкой. Присвистнул.

    — Вот те на! Его сиятельство граф Хруцкий, собственной персоной!



    5


    С формальным допросом арестованных решили повременить до приезда следователя, за которым Небаба послал нарочного сразу же после прибытия в участок. Из временного вида на жительство, предъявленного китайцем, следовало, что зовут его Фан Чэнь, от роду ему шестьдесят семь лет, а проживает он в доме графа Хруцкого, где состоит на должности повара. По русски Фан Чэнь знал всего несколько слов, а использовать в качестве переводчика учёного востоковеда при данных обстоятельствах было бы по меньшей мере странно.

    — Посадите китайца пока что в к кутузку, — велел околоточному Фандорин. — Его роль в этой истории более или менее ясна. Хозяин приказал ему следить за мной, при первой же возможности стянуть чётки и доставить к условленному месту встречи. Не правда ли, Лев Аристархович?

    Граф Хруцкий сидел в углу, на колченогом табурете, и, ввиду своей чрезмерной спортивности, был прикован цепью к пыльной чугунной печке. Он уже совершенно оправился, сидел вольно, скрестив ноги в узких, полотняных штанах, а о неудачном падении напоминало только серое полотенце, которым его сиятельству обмотали зашибленный затылок. Бархатная китайская шапочка валялась на полу, чёрную матерчатую куртку граф расстегнул, так что обнажилась не только грудь, но и поджарый, мускулистый живот, однако Хруцкого это, похоже, ничуть не смущало.

    — Истинная правда, Эраст Петрович, — ответил арестованный, с интересом разглядывая надворного советника. — Фан ничего не знал. Я сказал, что чётки принадлежат мне и что вы выманили их у меня обманом. Он милый, безобидный старик и отличный знаток классической сычуаньской кухни.

    — Да что за чётки такие, ваше сиятельство? — не выдержал околоточный. — Какая в этих камешках особенная ценность, что вы из за них на этакую страсть пошли? Пряхина топором нашинковали, нас с господином Фандориным чуть не порешили. Ведь на каторгу пойдёте, лет на двадцать! За что?

    Вместо ответа Хруцкий вопросительно посмотрел в глаза Эрасту Петровичу, словно желая понять, многое ли тому известно.

    — Долго объяснять, Макар Нилович, — сказал чиновник. — Эти чётки принадлежали одному китайскому м мудрецу, который жил много столетий назад. Его звали Те Гуанцзы. Во всяком случае, Лев Аристархович верит, что это именно те чётки. Хотя никакого Те Гуанцзы, скорее всего, не существовало, и история про нефритовые чётки не более чем легенда.

    — Браво, Фандорин, я вас недооценил, — прошептал граф и, повысив голос, присовокупил. — Только Те Гуанцзы существовал, и это действительно его чётки.

    Эраст Петрович развёл руками:

    — Я не знаток даосских легенд и спорить с вами не берусь. Да и потом, мы ведь тут оказались не для учёного диспута, а совсем по иному поводу. Когда я прочёл на одной из бусин полустёртый иероглиф «те», мне вдруг вспомнился миф о тайшаньском кудеснике, имя которого начинается с того же знака. Я порылся в сборнике танских новелл о волшебных преданиях старины и понял, чем эти скромные бусы могут быть ценны для человека, одержимого некоей безумной идеей. Ошибся я только в одном — был уверен, что преступник непременно китаец. Следовало вспомнить и о китаеведах…

    Граф понимающе усмехнулся:

    — И вы отправились в Китайскую слободу, чтобы выловить злодея на живца?

    — Разумеется. Ведь к китайцев в Москве не так много, всего две три тысячи, и живут они кучно. Белый человек с нефритовыми чётками в руках, слоняющийся по китайским харчевням и притонам, не мог остаться незамеченным… Скажите, Лев Аристархович, вы ведь нарочно позавчера явились на бал? Знали, что я непременно там буду, и хотели, чтобы я заинтересовался убийством антиквара? Но зачем вам понадобилось впутывать меня в эту историю? К чему идти на т такой риск?

    — Про вас, Фандорин, говорят, что вы видите сквозь землю на семь вершков и можете разгадать любую загадку. Я хорошо запомнил наш давний разговор — вы тогда произвели на меня впечатление исключительно проницательного и наблюдательного человека…

    — И вы решили, что я найду то, чего не смогли найти вы?

    — Ну вот видите, я же говорю — вы проницательны, — то ли всерьёз, то ли с издёвкой проговорил китаевед.

    — Хорошо, это ясно. Но каким образом вы узнали, что мне удалось н найти чётки? Утром я обнаружил немудрящий пряхинский тайник, а уже вечером вы попытались меня убить.

    Небаба ни с того ни с сего закашлялся, да так старательно, что Фандорин сразу же повернулся к околоточному.

    — Вы? Это вы ему сказали? Но з зачем? Хотели проверить у специалиста, насколько ценны чётки? Что, сразу из лавки отправились к графу?

    — Никак нет, — прогудел сконфуженный Макар Нилович. — То есть, правду сказать, было у меня такое соображение, но не понадобилось. Только с вами распрощался, пошёл в участок протокол писать, гляжу — навстречу их сиятельство идут. Ну, я, дурак, и обрадовался. Вот, думаю, удача…

    — Да уж, удача редкостная, — едким тоном подтвердил Фандорин и снова обернулся к графу. — Что, Лев Аристархович, невтерпёж было? Ходили вокруг лавки к кругами? И, разумеется, сказали околоточному надзирателю, что найденным чёткам цена пять рублей?

    — Три, — ответил Хруцкий. — Три рубля и четвертак. Именно за эту сумму покойный Силантий Михайлович неделю назад приобрёл у какого то искурившегося китайца нефритовые чётки. Я много слышал и читал об этом священном предмете, когда проходил послушание и искус в Шанлянской обители. Двадцать пять вытертых от времени нефритовых шариков, каждый диаметром в цунь, и на одном — первый иероглиф имени Вечноживущего… Чётки исчезли во время маньчжурского нашествия и считались безвозвратно потерянными. Сколько раз я представлял их себе, сидя на высокогорном снегу в позе «цзя чи» или ломая ребром ладони ежедневные восемьсот восемьдесят восемь бамбуковых палок… — Голос арестованного стал мечтательным, глаза затуманились, веки прикрылись.

    Эраст Петрович немного подождал и неделикатно нарушил воспоминания востоковеда:

    — Итак, вы пришли к Пряхину посмотреть, не появилось ли в лавке чего нибудь новенького, и увидели нефритовые чётки. Не поверили своему счастью, затрепетали, схватили лупу, возблагодарили Небо и прочее, и прочее. Что было дальше?

    Хруцкий открыл глаза и вздохнул.

    — Да, когда Пряхин показал мне чётки и спросил, не переплатил ли он за них опиоману, я не совладал с собой. Надо было небрежно пожать плечами и с видом снисхождения купить их за пять рублей. Но я совсем потерял голову. Кажется, даже заплакал… С ходу предложил Пряхину пятьсот, но Силантий Михайлович только засмеялся. Дрожащим от счастливого волнения голосом я посулил ему тысячу — он отказался. Тогда я сразу перескочил на десять тысяч, хотя для того, чтобы собрать такую сумму, мне пришлось бы продать всю мою коллекцию, да ещё и перезаложить дом. Но Пряхин уже закусил удила. У каждого антиквара есть мечта: раз в жизни раздобыть по случаю какой нибудь раритет баснословной цены. Я пытался втолковать Силантию Михайловичу, что этот предмет ни для кого кроме меня во всей России ценности не представляет. Он не поверил. Сказал: дураков нет. Раз вы, человек небогатый, даёте десять тысяч, то миллионщик навроде Мамонтова или Хлудова мне все сто отвалит… Я долго думал, как мне добыть чётки, и в конце концов решил их похитить. Оглушил приказчика, перерыл всё вверх дном — не нашёл. Пряхин потом сам мне рассказывал, как его обворовали. Бедному Силантию Михайловичу, конечно, и в голову не пришло, что граф Хруцкий способен на разбой…

    — Можете не продолжать, — остановил рассказчика Фандорин. — Дальнейшее понятно. Не найдя чёток, вы впали в исступление и решили добыть реликвию любой ценой, хоть бы даже и к кровавой. Только Пряхин оказался крепким орешком… Господи, Лев Аристархович, ведь вы университет заканчивали! Как можно из за чего бы то ни было, хоть бы даже из за секрета бессмертия, кромсать живого человека топором? Да и потом, недостойно учёного — верить в подобные нелепости.

    — Ваше высокоблагородие, — взмолился околоточный. — Пожалейте, растолкуйте, в чём дело! Какие нелепости? Какой секрет?

    — Да глупости, — сердито махнул рукой Эраст Петрович. — Пустые сказки. Согласно преданию, Те Гуанцзы много лет пытался найти секрет вечной жизни, в своё время раскрытый великим Лаоцзы, которому якобы удалось обрести бессмертие. В старинной книге написано, что Те Гуанцзы достиг просветления, высшей мудрости и победил смерть, перебирая зелёные нефритовые чётки. Он прожил три раза по восемьдесят лет, а потом и вовсе сумел преодолеть порог вечности, что и символизирует число двадцать пять — трижды долголетие плюс единица.

    Граф покачал головой, смотря на чиновника с искренним состраданием.

    — Тщета разума и логики перед величием духа. Бедный везучий Эраст Петрович, как же вы слепы! Что дважды спасло вас от верной смерти, если не обладание чётками Старца? Ну почему, почему они достались равнодушному профану, а не мне!

    — Потому, ваше сиятельство, — строго сказал на это надворный советник, задетый «профаном», — что вы не усвоили из легенды главное. Чётки Те Гуанцзы не идут в руки того, кто обладает злым сердцем. Боюсь, что в своём монастыре тайну бытия вы всё таки не постигли — чрезмерно увлеклись ломкой бамбука.

    За тёмными окнами раздался грохот подъехавшей кареты, хлопнула дверца.

    — А вот и следователь пожаловали, — объявил околоточный, поднимаясь.

    Вошёл сухопарый господин в пенсне, с жёлчным заспанным лицом — Сергей Сергеевич Лемке из ведомства окружного прокурора. Поздоровался с Эрастом Петровичем за руку, задержанному поклонился, околоточному надзирателю кивнул.

    — Куда? — спросил Фандорин. — В Малую губернскую?

    — Нет, — подавил зевок Сергей Сергеевич. — Там все дворянские камеры заняты. Отвезу на Крутицкую гауптвахту. Там и допросим. Поедете?

    — С вашего позволения чуть позже, — ответил чиновник особых поручений. — Картина п преступления полностью установлена. Совершите пока формальности. Я скоро буду.

    Двое стражников, прибывших со следователем, повели задержанного к выходу.

    У порога граф остановился, обернулся к Фандорину и умоляющим голосом спросил:

    — Вы дадите мне ещё хотя бы раз посмотреть на них?

    Стражник слегка подтолкнул арестанта в спину.

    — А всё же жаль. Такой учёный человек и на каторгу, — пожалел убийцу Макар Нилович, когда тюремная карета отъехала.

    — Какая там каторга, — утешил его Фандорин. — Разве вы не видите, что он совершенно безумен? Льва Аристарховича ожидает тюремная больница, отделение для б буйнопомешанных.

    Небаба уселся писать рапорт приставу о раскрытии убийства и поимке душегуба. Пыхтел, яростно скрипел пером, беспрестанно вытирал платком малиновый лоб — в общем, был занят делом. А вот чиновник особых поручений расхаживал по унылому кабинету безо всякого видимого смысла. Вздыхал, нервно пощёлкивал пальцами, вглядывался через окно в темноту, один раз даже открыл дверь, как бы намереваясь уйти, но околоточный, подняв голову от писанины, отсоветовал:

    — Ночь тёмная, ни беса не видно. Разминётесь. Придёт ваш азиат, никуда не денется.

    Маса явился только через час.

    — Ну что? — нетерпеливо спросил Фандорин. — Почему так долго? Все нашёл?

    — Двадцачь пячь, — гордо ответил слуга. — Один кругренький в ружу упара.

    Локти и коленки у него и в самом деле были мокрыми и грязными.

    — Завтра же нанижешь на д двойную нить, — велел Эраст Петрович. — А эту дрянь, катушку товарищества «Пузыревъ», выкинь к чёрту. Нет, ты вот что, дай ка бусины сюда. Я сам их нанижу.

    Поймав удивлённый взгляд околоточного, Фандорин не без смущения объяснил:

    — Что я дважды спасся благодаря им — совпадение. Про бессмертие, конечно, — суеверие и чушь. Насчёт высшей мудрости тоже сомнительно. Однако я имел возможность убедиться, что под перестук чёток мысль определённо работает лучше… И нечего на меня так с смотреть.


    СКАРПЕЯ БАСКАКОВЫХ




    I


    — Тюльпанов, вы з змей боитесь?

    Вопрос шефа застал Анисия посреди второй чашки чаю, в самое лучшее время, когда все дневные дела уже исполнены, а впереди ещё целый вечер, торопиться решительно некуда, и настроение от этого спокойное, философическое.

    Разговор за столом шёл совсем о другом — о завтрашнем прибытии в первопрестольную её императорского величества, но внезапному вопросу Анисий не удивился, ибо давно привык к фандоринской манере перескакивать с одного на другое.

    Удивиться то не удивился, но наобум отвечать не стал. Вопрос мог быть задан просто так, в метафорическом смысле, а мог и очень даже не просто так. К примеру, однажды Эраст Петрович спросил: «А хотелось бы вам, Тюльпанов, быть ловким и сильным, чтоб любого громилу играючи на обе лопатки класть?» Анисий возьми и брякни не подумавши: «Конечно, хотелось бы!» С тех пор, уже второй год, состоит в учениках у шефова камердинеpa Масы и терпит от зловредного японца несказанные притеснения: бегает в одном исподнем по снегу, разбивает руки о занозистые доски и по получасу стоит вверх ногами, словно австралийский антипод.

    — Каких змей? — осторожно поинтересовался Анисий. — Которые ползают или бумажных, что по небу летают?

    — Которые ползают. Бумажных то что б бояться?

    Губернский секретарь подумал ещё немножко и подвоха в вопросе начальства не усмотрел. Конечно, кобру или, скажем, ехидну всякий напугается, но откуда им на Малой Никитской взяться, ехиднам?

    — Нисколько не боюсь.

    Эраст Петрович удовлетворённо кивнул.

    — Вот и отлично. Значит, завтра поедете в Пахринский уезд. Там у них объявилась какая то невиданная анаконда. Отец благочинный пишет про козни С Сатаны и жалуется на безбожие земского начальства, а председатель земской управы жалуется, что церковь разжигает страсти и потакает суеверию. Отправляйтесь туда и во всём разберитесь. Посвящать в подробности не стану, чтобы не пересказывать с чужих слов — это только замутняет чистоту восприятия. История настолько нелепая и фантастическая, что, если б не августейший визит, я непременно съездил бы сам.

    Перед тем как идти домой, собираться в поездку, Анисий посмотрел непонятное слово в энциклопедии. «Анаконда» оказалась огромной змеёй из амазонских болот. Что имел в виду шеф, было неясно. Только любопытство распалил, чёрствый человек.

    Весь божий день Анисий трясся в бричке по нехорошей дороге — сначала губернской, кое как мощённой, потом уездной грунтовой, а последние одиннадцать вёрст и вовсе просёлочной, в сплошных лужах и выбоинах. Выехал в пятом часу, считай, ещё затемно, а до Пахринска добрался только к вечеру.

    Ещё ничего не зная о существе дела, Тюльпанов решил, что в конфликте между двумя пахринскими партиями примет сторону прогресса, и послал в земскую управу телеграфное предуведомление о своём приезде. Поэтому, хоть присутствие уже закончилось, московского гостя дожидался сам председатель.

    — Добро пожаловать, господин Тюльпанов, — сказал земец, отряхивая с плеч столичного гостя сизую дорожную пыль. — От лица передовых людей, каковые пусть в небольшом количестве, но имеются и в нашем скромном уезде, приношу свои глубочайшие извинения за доставленные хлопоты. Это все наши доморощенные торквемады с амвонов воду мутят. Хорошо, что дело попало к господину Фандорину, человеку умному и просвещённому, а не к какому нибудь обскуранту и клерикалу. Необходимо разоблачить это зловредное суеверие, которое ввергло население целой волости в пучину дикого средневековья. Подняли голову самые тёмные, реакционные элементы. Попы рады радешеньки, теперь что ни день крёстные ходы и молебствия, да и всяких колдунов с ворожеями объявилось несметное множество. Только и разговоров, что о болотной Скарпее.

    «О чём, о чём?» — чуть было не переспросил Анисий, да вовремя прикусил язык. Терпение — сейчас сам всё расскажет. А председатель (звали его Антоном Максимилиановичем Блиновым) с сомнением посмотрел на негвардейскую фигуру и безусую физиономию губернского секретаря и присовокупил:

    — Конечно, жаль, что Эраст Петрович не смог сам к нам быть, ну да ничего. У такого необыкновенного человека, верно, и помощник особенный.

    От явной вопросительности последнего утверждения Тюльпанов немедленно насупился. Ишь чего захотел — чтоб сам Фандорин к нему примчался. Будет шеф из за всякой ерунды по захолустьям разъезжать. Много чести.

    Чтоб не выдавать своей унизительной неосведомлённости, Тюльпанов решил держаться с туземным начальником солидно: вопросов не задавал, суждений кроме как по поводу погоды (сухой, но отрадно нежаркой) не высказывал и вообще до поры до времени обходился больше междометиями.

    Сразу же, прямо от управы, пересели на облезлые председателевы дрожки и покатили из Пахринска полем, потом лесом и снова полем, а после уже одним только лесом.

    — Я вас, Анисий Питиримович, высажу подле Татарской гати, оттуда до Баскаковки рукой подать, — объяснял по дороге Блинов. — Уж не обессудьте. К Варваре Ильиничне мне путь заказан, я там нынче persona non grata. Для наследницы сей новоявленной латифундии ваш покорный слуга — живой укор и досадное напоминание о былом прекраснодушии.

    Анисий с важным видом кивнул, хотя о наследнице слышал впервые и значение слова «латифундия» представлял себе не совсем отчётливо. Верно, тоже что нибудь южноамериканское.

    Антон Максимилианович болтал без умолку, но всё больше про пустое, к делу не относящееся: про древний пахринский край, про красоты местной природы, про великую будущность этих чахлых деревенек, медлительных речек и унылых болот. По глубокому убеждению Блинова, чудесное будущее должно было осенить пахринскую глухомань в самом скором времени — не далее как следующей весной, когда через уезд проложат ветку железной дороги.

    — Вы представляете, что это будет, милейший Анисий Питиримович? — Председатель управы обернулся и в упоении так схватил молодого человека за руку, что Тюльпанов скривился — хватка у энтузиаста была нешуточная. — Нынче мы никому не нужны с нашими невеликими промыслами и хвойно лиственным лесоборьем. А когда до Баскаковки можно будет из Москвы доехать на мягком сиденье, со всем возможным комфортом, здесь всё заселят дачники. О, благословенный, праздный подвид homo sapiens! Они несут с собой деньги, хорошие дороги, трудоустройство для местных жителей! Враз исчезнут пьянство и попрошайничество, появятся больницы и молочные хозяйства. Через два три года наш уезд будет не узнать!

    — Поэтому вы и назвали Баскаковку новоявленной лантифудией? — небрежно повторил Анисий звучное слово, надеясь, что запомнил его правильно.

    Оказалось, не вполне — Блинов поправил:

    — Латифундией. Раньше что Баскаковка? Две тысячи десятин истощённой, выродившейся земли, зажатой меж Гниловским болотом и Мокшинскими пустошами. Папахин (это воротила из местных) за всё поместье тридцать тысяч хозяйке предлагал, и то ещё в рассрочку. А теперь это ж две тысячи дачных участков! И каждый можно продать перекупщикам и застройщикам самое меньшее по тысяче рублей.

    — Два миллиона! — быстро сосчитал Тюльпанов и присвистнул.

    — По самому, учтите, скромному счёту. От этих миллионов у Варвары Ильиничны затмение и произошло.

    — Это кто, хозяйка? — уточнил губернский секретарь.

    — Теперь выходит, что хозяйка. Хотя ещё месяц назад была она приёмная дочь владелицы, Софьи Константиновны, а по сути дела — приживалка. Софья Константиновна, покойница, жила скудно, все малые средства высылала единственному сыну Сергею Гаврииловичу в Кушку — он там служил в горных егерях. Я тогда в доме у них частенько бывал. Верите ли — к чаю иной раз сухарики с вареньицем брусничным подадут и более ничего.

    При слове «покойница» Тюльпанов несколько воспрял духом, будто ворон, усмотревший в чистом поле под ракитой желанную добычу. Опять же внезапное богатство — штука в криминальном смысле очень даже многообещающая или, как выражается шеф, перспективная.

    — Что ж со старушкой то стряслось? — не утерпел Анисий, спросил вкрадчивым голосом. И подумалось: хорошо б порешили помещицу, да как нибудь позагадочней — тогда получится, что не зря целый день пыль глотал.

    — То есть как? Разве начальник вам не рассказал? — удивился Блинов, и пришлось сделать вид, что вопрос был задан не в прямом, а в риторическом смысле — как бы этакое размышление вслух, с самим собой.

    — Никакая она была не старушка, — заметил земец. — Полагаю, лет сорока пяти и крепчайшего здоровья. А сын её, Сергей Гавриилович, и вовсе был богатырь, косая сажень в плечах. Настоящей древней баскаковской породы. Поэтому хоть Софья Константиновна и вписала приёмную дочь в завещание, но больше из умильности и непривычки к болезни, нежели…

    Ворон так камнем и рухнул с небес на добычу.

    — Вписала в завещание?

    — Ну да. В прошлом году выпала Баскакова из коляски — лошадь понесла — и расшиблась. Хворала с неделю, а после поднялась и стала здоровей прежнего. Но пока болела, успела и причаститься, и завещание составить. Отписала всё, конечно, единственному сыну, а в конце сделала приписочку: мол, ежели сын помрёт, не произведя потомства, пускай перейдёт всё приёмной дочери Варваре. Больно усердно та ухаживала: примочки ставила, травки заваривала, ну и захотелось Софье Константиновне приятное ей сделать. Вот и вышел фокус…

    Антон Максимилианович тряхнул вожжами, чтоб лошадь взяла порезвей — уже почти совсем стемнело, и в чаще начала поухивать какая то злорадная птица неведомой Анисию породы.

    — Что за фокус? — снова не утерпел молодой человек.

    — Ну как же. Рассудите сами. В прошлый год, когда писалось завещание, Баскакова была свежая особа нестарых лет, хоть и с синяками по всей спине. При этом имела законного наследника, румяного подпоручика вот с такущими усами, а завещать, между нами говоря, особенно было и ничего. Месяц же назад одно за другим свершились три события — два прискорбных и одно отрадное, после чего всё переменилось… Крякушки, крякушки над болотом закултачили, — вдруг, прислушавшись, пробормотал председатель непонятное, и его лицо сделалось ласково мечтательным. — Это местные утки, редчайшая порода. Тут много уникальных птиц. Крестьяне браконьеры всех почти истребили, а теперь — нет худа без добра — никто на болото нос не суёт, вот крякушки и заплодились. Уже скоро, скоро можно будет побродить с ружьишком. У меня по ту сторону топи дом. Так, развалины родового гнезда. Всё в общественных трудах, не до хозяйства. Да и какое хозяйство. — Антон Максимилианович махнул рукой. — Бросил бы вовсе, если б не природа да не охота. Не увлекаетесь?

    — Охотой? — поморщился Тюльпанов, недовольный девиацией от важной темы. — Нет.

    — А я грешен.

    — Вы помянули про прискорбные и отрадные события, — вернул Анисий недисциплинированного рассказчика к делу.

    — Да да. Сначала пришло горестное известие с Памира. Подпоручик Баскаков пал в стычке с афганцами. У Софьи Константиновны от потрясения случился сердечный приступ. А тремя днями позднее с ней произошло то самое. Ну, из за чего вы сюда приехали.

    Блинов понизил голос, хотя вокруг не было ни души, а Тюльпанов снова обиделся на шефа. Разве можно так некрасиво поступать с преданным помощником?

    — Едва Баскакову схоронили, едва Варвара Ильинична вступила в права своего нежданного наследства, как разнеслась весть про железную дорогу.

    — И что наследница? — полюбопытствовал Анисий. — Верно, ошалела от всех этих происшествий? Не было ни гроша, да вдруг миллионы.

    — Сначала то она скорее испугалась. Бросилась ко мне за утешением и поддержкой — я у ней тогда в первых конфидентах ходил. Надо вам сказать, что Варвара Ильинична прежде держалась самоотверженного образа мыслей. Хотела послужить народу и обществу, выучиться на учительницу или акушерку. Сколько раз мы с ней мечтали о том, как зацветёт наш скромный край, если только свершится какое нибудь чудо — построят завод, или дальновидный промышленник решит осушить Гниловские топи, или некий богач, уроженец этих мест, отпишет в завещании на благоустройство родного уезда тысяч сто или двести… — Антон Максимилианович вздохнул, и Тюльпанов живо представил себе картину: несколько потрёпанный жизнью, но, впрочем, вполне ещё в соку общественный служитель и скромная, миловидная барышня, да тихие вечера, да старинная усадьба. Тут, пожалуй, и без романтического увлечения не обошлось.

    — И что же? Разбогатев, Варвара Ильинична жертвовать на благоустройство уезда передумала?

    — Не сразу, — ещё горше вздохнул Блинов. — Сначала уверяла, что ничуть не переменилась. Даже завещание написала: в случае кончины передаю всё принадлежащее мне состояние на пользу Пахринского общества…

    — Ну, это пустая жестикуляция, — усмехнулся губернский секретарь. — От молодой то девицы.

    Председатель коротко оглянулся на московского гостя.

    — Э э нет, милейший Анисий Питиримович, вовсе не пустая. Ведь Варвара Ильинична в чахотке. Она всегда пребывала в убеждении, что окончит свои дни молодой. Отсюда и жертвенность, отсюда и бескорыстие. Но тут, ясное дело, налетели стервятники. Папахин Егор Иваныч уж не тридцать тысяч, много больше за имение предложил. А татарин застройщик Махметшин, который хочет в баскаковских рощах кумысолечебницу устроить, ещё вдвое против Папахина. Закружили Варваре Ильиничне голову — мол, от чахотки нынче в Швейцарии вылечивают, да про Париж ей, да про Ментону… Так я в нон граты и угодил.

    Дороги уже почти и не видно было — одни глухие стенки кустов с обеих сторон, а в прорези меж верхушек высоких сосен мигала звёздами чёрная полоска неба.

    Лошадь вдруг зафыркала, стала приседать на задние ноги, а у Анисия зашлось сердце. Впереди на обочине стоял Некто — весь белый, узкий, высоченный и издавал тонкие, душемутительные звуки. Точь в точь злой ведун бабай, которым в детстве пугала матушка: ухватит неслуха за вихор, да в мешок, да к чертям на полянку.

    Антон Максимилианович придержал поводья, затпрукал, успокаивая оробевшую лошадь.

    — Владимир Иванович, вы? Из Ольховки?

    Тут Некто заунывные звуки издавать прекратил и пришёл в движение. Оказалось, что никакой это не бабай, а очень длинный и тощий мужик в белой рубахе навыпуск, плисовых портках и лаптях. Лунный свет упал ему на лицо, и стало видно бородатое лицо с впалыми щеками, тёмные ямы глубоко запавших глаз и тонкую дудочку в руке.

    — Доброго вечера, Антон Максимилианович, — сказал мужик мягким, приятным голосом, а Тюльпанову просто слегка поклонился — да не по народному, а самым что ни на есть салонным образом. — Угадали. Ходил в Ольховку к старушкам, местные присказки записывать. Свирельку приобрёл. Удивительный тембр, не находите?

    — Да, противный, — согласился председатель. — Вот, Анисий Питиримович, рекомендую. Владимир Иванович Петров, истинно русский человек и знаток устного народного творчества. Кроме фольклора и крестьянских ремёсел ничем на свете не интересуется. Прибыл к нам из самого Петербурга, а квартирует как раз в Баскаковке — тут, собственно, больше и негде. Встреча кстати — будет вам провожатый. А это господин Тюльпанов, чиновник генерал губернаторской канцелярии. Прислан разбираться в известной вам истории.

    Выходило, что всем, положительно всем, даже этому игроку на дудке, про историю известно!

    С Блиновым распрощались здесь же, потому что петербургский учёный повёл Анисия короткой дорогой через чащу. В отличие от словоохотливого земца этнограф был молчалив, на спутника не оборачивался и только время от времени выдувал из своей пищалки тоскливые и, как казалось Тюльпанову, недоброжелательные трели.

    Минут пять молодой человек потерпел — не завяжется ли беседа естественным путём: про местных жителей там или хотя бы про пахринский фольклор, неважно — лишь бы начать. Не дождался. Тогда положил почин сам.

    — Вам как специалисту по сказаниям, должно быть, частенько приходится выслушивать странные истории. Ещё диковинней той, про которую помянул Антон Максимилианович, — не совсем ловко подвёл Анисий к нужному предмету.

    — Диковинней, пожалуй, не бывает, — пробормотал Петров, но после такого многообещающего начала снова умолк.

    И тогда Тюльпанов решил идти напролом, чтоб разом покончить с шарадами.

    — Я замечаю, Владимир Иванович, что вы не желаете обсуждать со мной происшествие в Баскаковке. Почему? Имеете на то особые причины?

    Отличный способ развязать язык молчуну: ошарашить неожиданным наскоком и заставить оправдываться. Этой психологической уловке Анисия в своё время обучил многоумный Эраст Петрович.

    Манёвр сработал отлично — ещё лучше, чем можно было надеяться. Петров вдруг вжал голову в плечи, повернулся и виновато развёл костлявыми руками.

    — Я что же, ведь не я про Скарпею придумал. Я только пересказал, думал Софью Константиновну старинной легендой развлечь… Кто же знал, что так обернётся.

    Тюльпанов пока ещё ничего не понял, однако чутьё подсказало: горячо.

    — По порядку, по порядку, — строго велел он. — Не перескакивайте. Это когда было?

    — Пожалуй, за неделю до… ну, до того, — запнулся Владимир Иванович, не сумев подобрать уместного определения. — Как раз на хозяйкины именины. С иконы началось. Там в гостиной икона висит, святого Панкратия. Старая, петровского времени. Панкратий — родоначальник Баскаковых, жил чуть не пятьсот лет назад. На иконе, сбоку от угодника, змея изображена — большая, в светоносном венце. Это просто удивительно, как мало наши русские аристократы интересуются историей собственного рода! — вдруг загорячился фольклорист. — Любая крестьянка из Ильинского или Ольховки вам расскажет про Скарпею со всеми подробностями и самым поэтическим образом, а Софья Константиновна знала лишь, что её предок поставил дом на месте встречи с некоей волшебной змеёй и что это событие отчего то связано с последующей канонизацией Панкратия. А о лом траве, о пророчестве и ведать не ведала!

    Удивительная, в сущности, получалась картина: двое солидных людей — петербургский учёный и личный помощник чиновника особых поручений при самом генерал губернаторе — ночью, на лесной тропинке, вели диковинный разговор чёрт знает про что, про какую то волшебную змею. У Тюльпанова при этом выражение лица было подозрительное (не морочат ли голову приезжему человеку), а у фольклориста энтузиастическое.

    — Известно ли вам, сударь, что легенда о Скарпее, она же Скарапея, Скороспея или Скарабея, имеет распространение по всей великорусской равнине, от Архангельска до южных губерний? — задал Владимир Иванович вопрос, на который явно не ждал и не желал ответа, ибо не сделал даже самой крохотной паузы. — Этимологически имя этой магической рептилии, вероятно, восходит к древнеегипетскому скарабею. Фольклорная традиция наделяет Скарпею мудростью, ясновидением и чудесной способностью приносить богатство. Однако вместе с тем образ коронованной змеи безусловно символизирует и всемогущую, вездесущую Смерть. Все эти компоненты присутствуют и в легенде о Скарпее рода Баскаковых.

    — Что, у Баскаковых есть собственная волшебная змея? — удивился Тюльпанов.

    — Да. Змея, которая, согласно легенде, возвеличила их род и рано или поздно должна была его погубить. Что, как мы видим, и произошло, — с видимым удовлетворением (очевидно, исключительно научного свойства) сообщил Петров.

    С этого момента Анисий слушал очень внимательно, не перебивая.

    — В пятнадцатом столетии, в княжение Василия Тёмного, когда Москва ещё находилась под властью ханов, ехал через здешние топи и леса свирепый татарский баскак Пантар мурза с ватагой головорезов, — вкусно (да и видно, что не в первый и не во второй раз) стал рассказывать учёный. — Легенда гласит, что был у баскака особенный наказ: городки и деревни не трогать, а собирать дань лишь с церквей и монастырей. Сдирали позолоту с куполов, оклады с икон, шитьё и зернь с риз, и от этого осквернения стоял вой по всему Пахринскому краю. А посреди Гниловского болота было Пантар мурзе видение. Узрел татарин змею огромную, свет источающую, с золотой короной на голове, и сказала ему змея человечьим голосом: «Верни в храмы Божьи, что взял, а после приходи сюда вновь — я тебя вознагражу». Затрясся мурза от такого чуда и вернул награбленное попам да монахам, а сам потом снова отправился на болото. И опять выползла к нему Скарпея, и молвила: «За то, что волю мою исполнил, вот тебе пук волшебной лом травы. Где её наземь кинешь, там большенный клад найдёшь. И будет род твой богат и славен много лет, пока я снова не явлюсь и последнего из баскаковичей за собой не уведу». Положила перед Пантаром малый пучок травы и исчезла, а татарин ни жив ни мёртв бросился вон от заколдованного места, да так бежал, что на краю болота траву выронил. И открылся ему в том самом месте толобас кованый, весь полный золотых червонцев. — Тут Владимир Иванович перешёл с распевно былинной тональности на обычную, как бы делая сноску или научный комментарий. — Червонцев во времена Василия Тёмного, разумеется, ещё не было, но так уж гласит легенда. После встречи со Скарпеей мурза принял христианство, поставил на краю болота дом и женился на русской девице честного рода. На склоне же лет, овдовев, принял схиму и прославился многими благими деяниями и даже чудесами, за что и был позднее канонизирован под именем Святого Панкратия. Ну вот, а месяц назад, стало быть, Скарпея воротилась и забрала душу последней в роду Баскаковых. Во всяком случае именно так трактуют смерть Софьи Константиновны здешние крестьяне. Среди местных периодически распространяется молва, будто кто то видел на болоте Скарпею матушку, и этот самый казус с Баскаковой как раз пришёлся на очередную волну подобных слухов: и один что то такое якобы углядел, и другой. Уже несколько месяцев и без того никто на Гниловское болото ни ногой, а тут ещё этакая катавасия.

    Анисий озадаченно посмотрел на этнографа и велел:

    — Про смерть Баскаковой рассказывайте как можно подробнее. Только идёмте, поздно уже. На ходу доскажете.

    Опять двинулись по освещённой ярким лунным светом тропинке, но медленнее, чем прежде, потому что теперь учёный то и дело оборачивался к собеседнику.

    — Понимаете, тут, с одной стороны, конечно, случайное совпадение. Я легенду про конец Баскаковых хозяйке и гостям рассказал, а через несколько дней, когда печальная весть с Памира пришла, стало ясно, что род и в самом деле пресекается. Известие о гибели сына чуть не свело Софью Константиновну в могилу — сердце у ней надорвалось. Пролежала она сутки без памяти, хотела умереть, но не умерла. На второй день стала подниматься, на третий уже могла в сад выходить, гуляла там одна до ночи, плакала. В саду её и нашли — приказчик Крашенинников и его дочка. Говорят, Баскакова лежала на земле и лицо у ней было просто ужасное: рот разинут, глаза из орбит вылезли. Пока в дом несли, успела только повторить два раза «Скарпея, Скарпея» — и отошла. Согласно медицинскому заключению, скончалась она от совершенно естественных причин — сердечный приступ, а всё таки, согласитесь, жутковато. Когда по роду занятий коллекционируешь легенды про ведьм, русалок и прочую нечистую силу, начинаешь понимать, что все это не просто суеверие. Как говорится, нет дыма без огня… На свете и в самом деле есть многое, о чём наши мудрецы не имеют ни малейшего понятия…

    Владимир Иванович смешался, очевидно, устыдившись этого непросвещённого суждения, а Тюльпанов сосредоточенно задвигал бровями, стимулируя умственный процесс — от этой экзерциции оттопыренные уши Анисия заходили туда сюда. Петров, засмотревшись на ушное шевеление губернского секретаря, чуть не споткнулся.

    Заключение у Тюльпанова образовалось само собой:

    — Никакой мистики в этой истории нет. Увидела Баскакова какую нибудь упавшую ветку или, может, садовый шланг, вспомнила предание и вдруг сообразила, что она то и есть последняя в роду. Испугалась, что это за ней змея приползла. Ну, тут больные нервы, надорванное сердце, вот и преставилась, царствие ей небесное. Обычное дело, и расследовать нечего.

    Петров споткнулся таки на ровном месте, ухватился за ствол осинки.

    — А как же след? — спросил он, озадаченно глядя на губернского секретаря.

    — Какой след?

    — Разве вам господин Блинов не сказал? Видно, не успел. Или не захотел — он ведь, у нас материалист. В тот вечер дождь был. Так на дорожке, где Софью Константиновну нашли, на грязи след остался — будто некое пресмыкающееся огромного размера проползло. — Владимир Иванович покосился на отвисшую анисиеву челюсть и вздохнул. — В том то и штука. Из за этого и слухи, из за этого и шатание. Крашенинников вокруг того места колышки вбил и навес натянул, чтоб след сохранить. Так что сами сможете удостовериться.



    II


    Удостоверился. По ночному времени видно, конечно, было неважно, но когда баскаковский, приказчик поднял натянутую на колышки парусину и посветил масляной лампой, Тюльпанов узрел явственную извилистую полосу, будто кто то прочертил по грязи изрядной толщины поленом…

    Впрочем, начать лучше не с этого.

    Баскаковка предстала перед взором Тюльпанова неожиданно и, видно, из за этой внезапности произвела на него не совсем обыкновенное впечатление.

    Шагавший впереди этнограф вдруг раздвинул ветки, и за неплотно сомкнутым каре деревьев проступило старинное белое строение, все окна которого светились мягким светом. От этого дом показался Анисию удивительно похожим на бумажный японский фонарик вроде тех, что висели в кабинете у Эраста Петровича. Из иллюминации следовало, что в Баскаковке рано не ложились. Да, собственно, не такая ещё была и ночь — всего лишь одиннадцатый час.

    Хозяйка кивнула Петрову как своему, а визиту незваного гостя совсем не удивилась. Анисию подумалось, что от невероятных метаморфоз, приключившихся за последний месяц, новоиспечённая миллионщица вообще несколько онемела душой и разучилась чему либо удивляться.

    Во всяком случае, когда Тюльпанов представился и объяснил, что прислан из Москвы разбираться в обстоятельствах кончины помещицы Баскаковой, Варвара Ильинична сказала только:

    — Что ж, присланы — разбирайтесь. Самсон Степанович отведёт вас в гостевую комнату, оставьте там саквояж и милости прошу на веранду — мы чай пьём.

    Строгий пожилой мужчина в поддёвке и сапогах, которого хозяйка назвала Самсоном Степановичем, и был тот самый приказчик Крашенинников, поэтому первым делом Анисий велел показать таинственный след.

    Ну посмотрел, и что с того? Даже присел на корточки и потрогал пальцем засохшие, потрескавшиеся края неглубокой борозды, но в следственном смысле ясности от этого не прибавилось. Понятно было лишь, что никакая из исконных российских гадин этакого фиорда, если не сказать каньона, за собой не оставит.

    — Что думаете про это удивительное явление, Крашенинников? — спросил Тюльпанов, глядя на приказчика снизу вверх.

    Тот стоял над присевшим чиновником, поглаживал длинную русскую бороду, смотрел хмуро. Ответил не сразу и с явной неохотой:

    — А что тут думать. Прополз кто то. Толщиной с вашу лодыжку будет, если не с ляжку. Сами видите.

    — Что ж, — весело сказал Анисий, поднимаясь. — Приметы волшебной Скарпеи установлены: толщиной с ляжку губернского секретаря Тюльпанова. Можно объявлять во всероссийский розыск. Ладно, Самсон Степаныч, идёмте. Что там у вас к чаю подают?

    К чаю подавали отнюдь не скромные сухарики, помянутые земским председателем, а такие расчудесные вкусности, что Анисий, большой охотник до сладкого, на время даже позабыл о деле — отведал и абрикосовых пастилок, и белого швейцарского шоколада (он на Кузнецком по полтора рубля плитка), и оранжерейного ананаса, и ревельских цукатов. Это замечательное изобилие столь мало соответствовало ветхой мебели и аккуратной штопке на скатерти, что Тюльпанов при помощи дедукции легко вычислил финансовые обстоятельства новой владелицы поместья. Хоть она теперь и богачка, но пока более в перспективе, нежели в действительности, ведь участки ещё не проданы и миллионы не получены. Тем не менее, в предвидении грядущих золотых рек имеет щедрый кредит от местных толстосумов, каковым и пользуется в своё удовольствие.

    Двое из числа вероятных кредиторов, Папахин и Махметшин, сидели тут же, возле самовара.

    Первый, щуря острые, смешливые глазки, пил чай из блюдца, да ещё с прихлёбом. При этом одет был в отличный костюм английского твида, в галстуке посверкивала жемчужина, а холёные пальцы, которыми Егор Иванович подносил к красным губам кусочек сахара, явно не привыкли к низменному труду. Правда, когда деловой человек, жестикулируя, раскрыл правую ладонь, наблюдательный Анисий разглядел на ней мозоль, но тут же определил её происхождение как след приверженности к новомодной британской игре лаун теннис. Отсюда следовало, что вприкуску и с прихлёбом Папахин пьёт не от варварства, а со смыслом и даже, пожалуй, с вызовом: мол, не взыщите, мы не белой кости, не голубой крови, из простых. Потому и волосы в кружок стрижены, и борода веником. В общем, характерный господин.

    Второй из местных тузов, которого губернскому секретарю представили как Рафика Абдуррахмановича, смотрелся ещё импозантней: в чёрном сюртуке, белейшей сорочке с шёлковым галстуком, но при этом в туго скрученной чалме, очень шедшей к надменному скуластому лицу. По ироническому обращению «хаджи», которым Егор Иванович именовал конкурента, по неоднократному поминанию священного магометанского города Мекка губернский секретарь вычислил, что Рафик Абдуррахманович не столь давно совершил паломничество на Восток, чем несомненно и объяснялась увенчанность чалмой.

    А вот хозяйка Тюльпанова расстроила. В прихожей, когда встречала, он её толком не рассмотрел, темно было. Теперь же, под абажуром, стало видно, что Варвара Ильинична нехороша: кожа тусклая, волосы жидкие, да ещё пучком, а лицо какое то странно маленькое и немножко бугристое. По правде сказать, слушая в дрожках рассказ председателя, Анисий воображал себе совсем иную картину. Ему представлялась бледная, но интересная собой девица с беззащитными и испуганными глазами, которая совсем потерялась от драматического зигзага судьбы. Ждёт не дождётся витязя избавителя, чтобы взял её под охрану, успокоил и спас. А она ему за это отплатит сердечной благодарностью, горячей любовью, которая у чахоточных барышень, говорят, особенно жгуча — ну и, само собой, парой миллионов приданого.

    Про приданое Анисию примечталось, когда они с Петровым шли тёмной аллеей к дому. Сейчас же, разглядывая Варвару Ильиничну, губернский секретарь думал: миллионы, конечно, штука хорошая, но ведь в Ментону придётся ехать, со службы уходить. Глупо при этаком богатстве за пятидесятирублёвое жалованье подмётки стаптывать. А без шефа Эраста Петровича, без круглолицего мучителя Масы, пожалуй, запьёшь со скуки. Ну его к лешему, богатство.

    Наевшись сладостей и решив проблему с миллионами, Тюльпанов приступил к расследованию.

    — А что ж другие гости, разъехались? — спросил он, показав на пустые чашки и скомканные салфетки.

    — У нас в деревне ложатся рано, — ответила хозяйка с пренебрежительной усмешкой. — Торты с пирожными съели, на меня попялились, чтоб было о чём судачить, да домой, на боковую. Теперь уж спят, поди! Помещики, господин Тюльпанов, народец скучный. Хорошо, Рафик Абдуррахманович и мистер Папахин не забывают, а то сидела бы за самоваром в одиночестве. Владимир Иванович не в счёт. Он оживляется, только когда про старину рассказывает.

    Учёный этнограф и в самом деле засел в уголке с чашкой чаю и уткнулся в пухлый кожаный блокнот. Прямо над фольклористом висела та самая икона, про которую Анисий уже слышал: святой старец (тощий, как Владимир Иванович, и с такою же бородой, только в руке не блокнот, а божественная книга), и перед ним — пятнистый змей в сияющем венце.

    Очень не понравилось Анисию, как Варвара Ильинична про местных помещиков высказалась. Давно ли ты, голубушка, тут в приживалках состояла, подумал он, а теперь от соседей нос воротишь? И захотелось молодому человеку сказать резкость.

    — А приказчик ваш, Самсон Степанович? Что ж вы его к чаю не приглашаете? Званием не вышел?

    Варвара Ильинична, которую этот выпад должен был бы устыдить (давно ли о народном благе прекраснодушничала?), нисколько не стушевалась, а наоборот фыркнула.

    — Да он ни за что не сядет. Тут особенный гонор, уничижение паче гордости. Крашенинниковы при Баскаковых чуть не сто лет состоят. За господский стол сесть — это всё равно что на Церковном алтаре колбасу резать. И потом, я для Самсон Степаныча кто? Выскочка, кукушкино племя. Он тут мне знаете про что толковал?

    Хозяйка засмеялась, да неудачно: смех перешёл в кашель — сухой, судорожный, смотреть тягостно. Вытерев платком глаза и отдышавшись, Варвара Ильинична продолжила, как ни в чём не бывало:

    — Он у нас читатель старинных книг, церковный староста. Хочет, чтоб я все наследство на возведение храма в память святого Панкратия и рода Баскаковых потратила. А сама в монастырь ушла, за баскаковские грехи бога молить. Каково, а?

    И снова засмеялась, уже без кашля, но всё равно как то надсадно, без веселья.

    — Крашенинников живёт в доме? — спросил Анисий, мысленно прикидывая, не присмотреться ли для начала к приказчику.

    — Нет, что вы. У него домик в саду. И ещё сторожка на берегу пруда, именуемая «кабинетом». Там Самсон Степаныч уединяется для чтения богоугодных книг, и тогда тревожить его ни ни. Даже дочке в «кабинет» ходу нет. Самсон Степаныч вдовец, с дочерью живёт, — добавила хозяйка в пояснение. — Милая девушка, настоящая русская красавица.

    «Мистер Папахин» оживился.

    — М да, дочка у Крашенинникова истинный бутон. Жаль, пропадёт зазря с таким папашей. Серегин к ней сватался, здешний конторщик, так получил от ворот аперкот. — Егор Иванович махнул кулаком как в боксе. — Самсон Степаныч дочку замуж не отпустит, так и продержит в девках до перезрелости, а после куда ей — разве в монахини. Эх, её б принарядить, да кой чему обучить, да в Париж на выставку свозить, то то расцвела бы!

    Судя по этой реплике, тон между хозяйкой и Папахиным был принят вольный. Хотя слова «кой чему обучить» промышленник сопроводил выразительным подмигиванием, Варвара Ильинична не рассердилась и реприманда не сделала — даже улыбнулась. Анисий приметил и эту детальку.

    Пора было переходить к главному.

    — Мне тут довелось выслушать два противуположных воззрения на грустное событие, произошедшее месяц назад. — Анисий деликатно покосился на хозяйку — не помрачнеет ли от упоминания о неприятном. Ничего, не помрачнела. — Господин Блинов придерживается убеждения, что ничего сверхъестественного в этой истории нет, а слух о вещей Скарпее объявляет пустым суеверием…

    — …Которое может распугать грядущих дачников, — подхватил Папахин, — и помешать наступлению пахринского золотого века. Антон Максимилианович расписывал вам, какой чудесной и просвещённой жизнью мы все тут заживём через двести лет? Нет? Ну, ещё расскажет. — Егор Иванович хохотнул. — Чушь свинячья. Дачнику на местные сказки начхать. Ему кислород нужен, гамак, купальня и свежее молоко. А председатель наш болтун и дурак. Известно ли вам, что он в прошлом году на Дальний Восток ездил, имел прожект разбогатеть на торговле тигриными шкурами? Отыскался коммерсант! Китайские хунхузы ему чуть башку не отрезали. Да это ему бы нипочём, он такую утрату и не заметил бы.

    — Егор Иваныч злобствует, что Антон Максимилианович его на выборах обошёл, — весело объяснила Варвара Ильинична, и незаметно было, чтобы воспоминание о земском мечтателе хоть сколько то обременило ей совесть.

    Татарин злорадно улыбнулся одними губами и покивал чалмой, но Тюльпанову про уездные выборы было неинтересно; и он повернул беседу обратно к истоку:

    — …А другую точку зрения мне высказал господин Петров, настроенный более романтическим образом. Ваш Самсон Степанович показал мне змеиный след в саду, — неспешно гнул нужную линию Анисий, разглядывая своё отражение в самоваре (смешное — щеки дыньками, как у японца Масы, а уши будто оладьи). — Впечатлительно. Гадов такой пропорции в нашем отечестве вроде бы не водится. Хотелось бы, Варвара Ильинична, узнать, как вы то про Скарпею понимаете? Не боязно вам?

    И тут же ррраз — повернул голову и острым взором на хозяйку в упор. У шефа такому фокусу научился. У кого совесть нечиста, бывает, теряются.

    Варвара Ильинична проницательный тюльпановский взгляд внутрь себя не пустила. Снова хихикнула, вот какая смешливая, а ещё в чахотке. Пожалуй, всё таки несколько сдвинулась в рассудке от нежданного богатства.

    — А что мне её бояться? Это Софья Константиновна, бедняжка, как известие о Сергее Гаврииловиче пришло, все твердила: «Я последняя из Баскаковых, я последняя из Баскаковых» и плакала, плакала…

    Барышня безо всякого перехода, ещё не стерев с лица улыбки, всхлипнула и, пошмыгав носом, закончила:

    — Я не из Баскаковых, я Скарпее ни к чему.

    — Не скажите, голубушка Варвара Ильинична, — погрозил пальцем Папахин. — Вам баскаковское богатство, из волшебного толобаса добытое, вам, стало быть, и родовую реликвию в наследие. — Он оскалил крепкие, прокуренные зубы, выпучил глаза и зашипел по змеиному. — А у нас, Папахиных, между прочим, тоже свой фамильный призрак имеется. За печкой у тятеньки старушка Трухорушка обывательствовала. Ma аленькая такая, серенькая, шмыг да шмыг. Я её в детстве ужас как боялся. В Ильинском, почитай, в каждой избе своя нечисть водится, и так испокон веку. Такие уж тут места, сударь мой. Что удивляться — Гниловская топь близко. Тебе что, Серегин?

    Вопрос был обращён куда то в сторону. Анисий повернулся и увидел в полумраке, за пределами освещённого круга от лампы, сутулого человечка, который был одет странно: в пиджачке и галстуке, но при этом в сапогах до колен. В руках человечек держал большую рыжую кошку, почёсывая ей подбородок. Кошка от этого жмурилась.

    — Об том доложу не вам, а Варваре Ильиничне, — с достоинством молвил плюгавец, искоса взглянув на чиновника в мундире. — Самсон Степаныч ещё утром на почте корреспонденцию акцептировали, из Межевого ведомства, а вам ни слова с. Считаю своим долгом как честный человек.

    — Наконец то! — радостно воскликнула хозяйка. — Справка об обмерах поместья?

    — Самая что ни на есть новейшая с, прошлогоднего производства.

    — Слава богу! Теперь можно продавать. И в Ментону! В Париж! В Мариенбад!

    Варвара Ильинична вскочила и закружилась по комнате — подол скромненького, видно, ещё из прежней жизни, платьица попробовал было развернуться волной, но вместо этого неживописно обмотался вокруг ног барышни.

    Папахин фамильярно подмигнул Анисию и кивнул на Серегина:

    — Под начальство подкоп роет, шельмец. Думает, Варвара Ильинична возьмёт его с собой в заграницы. И Мурка поедет. Теперь, когда со сватовством у него не вышло, Мурка ему заместо невесты.

    — Некоторые животные твари много порядочней иных негоциантов, да, Мусенька? — Конторщик поцеловал кошку в нос. — Варвара Ильинична добрая, они нас с тобой беспременно в Париж возьмут.

    — Одна у тебя только надежда и есть, — ухмыльнулся Егор Иваныч и пояснил Тюльпанову. — Знает, что я, как Баскаковку куплю, взашей его отсюда, взашей.

    — Как же, купил один, — огрызнулся Серегин, не глядя на миллионщика. — Рафик Абдуррахманович больше вашего предлагают.

    — Варвара Ильинична! — громогласно воззвал Папахин к вальсирующей барышне. — Ласковая моя! Неужто вы Баскаковку бритоголовому кумыснику продать думаете? Грех, ей богу грех!

    Хозяйка остановилась, весело ответила:

    — Ничего не грех, а даже справедливо. От татарина пришло, к татарину и уйдёт.

    Рафик Абдуррахманович при этих словах приложил ладонь ко лбу и к груди, а потом коротко молвил, впервые разомкнув уста:

    — Слово Махметшина твёрдое. Полтора миллиона. Прикажете — мои молодцы завтра доставят, а купчую можно и после.

    Егор Иванович стукнул кулаком по столу — звякнули чашки:

    — Он тут мечеть выстроит, с попами вас перессорит. Миллион шестьсот даю!

    — Что мне до попов? — засмеялась Варвара Ильинична, кажется, очень довольная тем, что столкнула обоих толстосумов лбами. — Я в Европу уеду и больше сюда ни ногой.

    — Истинно так с, — поддакнул конторщик, целуя Мурку в пушистые ланита.

    Рафик Абдуррахманович пожал плечами:

    — Зачем мечеть? Мечеть я в нашей слободе построю, а тут буду дело делать. Миллион семьсот.

    Слушать дальше губернскому секретарю стало скучно. И так было ясно, что торг закончится теми же двумя миллионами. А хоть бы и дороже — что радости с чужого богатства?

    Сославшись на усталость, Тюльпанов пошёл к себе в комнату, но спать не лёг — затеял писать подробную реляцию шефу обо всём виденном и слышанном: с портретами, характеристиками, пересказом разговоров. В таких делах второстепенные детали важнее всего. Варвара Ильинична говорила, что с утра садовников мальчик побежит на почту и что к вечеру письмо уже будет у адресата, а стало быть, послезавтра можно будет ожидать от Эраста Петровича каких нибудь указаний или рекомендаций.

    Лёг заполночь. Ворочался ворочался, а уснуть не мог. Только закроет глаза, всё рептилии мерещатся, с раздвоенным языком и короной на плоской ромбической башке.

    Наконец озлился на самого себя. Не желаете спать, Анисий Питиримович? Тогда нечего зря перину пролёживать. Извольте сделать моцион. Как говорит мудрый Маса, «много гурячи — срадко спачи».

    Прямо поверх ночной рубашки накинул шинель, сунул голые ноги в сапоги, вышел в сад. Окна уже погасли, дом стоял во мраке тёмный и очень тихий. Зато из ночи навстречу Анисию неслись многочисленные невнятные звуки: побулькивания, трески, причмокивания, заговорщическая перекличка то ли птиц, то ли жаб, то ли ещё кого. Московская ночь звучала, пахла и чернела совсем по другому. Вот через кусты, за которыми уже пруд, а ещё дальше Гниловское болото, шмыгнуло что то; вот по аллее (Тюльпанов едва заметил краешком глаза) метнулась чёрная тень. Кто нематериалистических воззрений или просто некрепких нервов, пожалуй, и напугался бы. Но Анисий не раз слышал от шефа, что все самое страшное таится не вокруг человека, а внутри него, и потому шагал бодро, без страха.

    Раздвинул ветки, и прямо перед ним, мерцая отражёнными звёздами, открылся пруд. От него несло тиной, лягушками, ещё чем то, чему Анисий названия не знал. Опустился на пенёк, стал прикидывать, в какой стороне отсюда Скарпеин след, прикрытый парусиной.

    Пяти минут так не просидел — услышал шорох, и близко, за малинником. Кто то шёл там, кряхтя и приговаривая. Тут уж Анисию сделалось не по себе, и он пожалел, что оставил револьвер в саквояже. Хотя если живой человек, то бояться нечего. А если какая нежить, то и револьвер не поможет.

    Какая, к чёрту, нежить, сердито одёрнул себя губернский секретарь. Просто бродит некто среди ночи, кряхтит и приговаривает. Интересно, зачем — просто так или с какой целью?

    Тюльпанов с пенька переместился на корточки, затих, стал щуриться в темноту.

    Крашенинников?

    Точно он — и силуэт знакомый, и, когда повернулся, борода длинная обрисовалась.

    За спиной приказчик нёс небольшой мешок. Время от времени останавливался, доставал из мешка какие то комочки и бросал на землю, подле самой воды. Что за причуда?

    Тихонечко, тихонечко Анисий двинулся следом. Пощупал землю, наткнулся на что то мягкое, вроде как войлочное. Поднёс к глазам и гадливо отшвырнул. Два дохлых мыша, связанные хвостами. Тьфу!

    Ну и Баскаковка. Скорбный дом какой то, полоумный на полоумном. Один Папахин очень даже не полоумный. Знает, чего хочет, и, похоже, своего добьётся,

    И Анисий стал думать про Папахина, но как следует развернуться не успел, потому что издали, от господского дома, донёсся истошный вопль. Звук этот был так ужасен, что у губернского секретаря подогнулись колени.



    III


    Его высокоблагородию

    г. коллежскому советнику

    Э.П. Фандорину

    В собственные руки


    Шеф,

    Это письмо отправляю одновременно со вчерашним, так что прочтите сначала то, а потом уже это. Я ещё приписал в первое письмо про ночную прогулку по саду, про сумасшествие Крашенинникова и про крик, чтобы здесь не размазывать, а сразу перейти к описанию преступления.

    Как я выяснил, добежав до дома, душераздирающий крик был произведён горничной Настасьей Тряпкиной, которая в половине третьего ночи заглянула в спальню хозяйки.

    На вопрос, почему не спала и зачем заглянула, Тряпкина показала, что барышня вечером, отправляясь к себе, велела её пока не раздевать и обождать — якобы желала посидеть у окна и помечтать.

    Горничная прождала больше часа. По её словам, находилась в коридоре и никуда не отлучалась. Правда, стояла не под дверью, а возле лестницы — там картинки по стенам развешаны, и Тряпкина, чтоб не скучать, их разглядывала. Однако божится, что в спальню никто не заходил, она увидела бы, да и дверь там со скрипом. Наконец, подумав, что хозяйка уснула в кресле, не раздевшись, горничная решила всё таки заглянуть в комнату. Закричала, упала в обморок.

    Вторым к месту убийства прибыл я, поэтому дальнейшее описываю по собственным наблюдениям.

    Приблизившись к открытой двери спальни, я сначала увидел бесчувственное тело Тряпкиной и пощупал жилу у ней на шее. Когда стало ясно, что жива и видимых ран не имеет, я вошёл в комнату.

    Вы знаете, шеф, я на службе видал всякое. Помните прошлогоднее убийство купчихи Грымзиной? Я тогда ничего, не оробел, даже давал следователю Москаленко нюхать нашатырь. А тут вроде ни крови, ни отрубленных частей тела, но ужас что такое.

    Я лучше по порядку.

    Убитая сидела в кресле подле раскрытого окна. Я сразу понял, что она совершенно мёртвая, потому что голова у ней висела на сторону, как, знаете, ромашка или одуванчик на надорванном стебле.

    Сначала я совсем не испугался — ну, убили, и убили. Обычное душегубство, думаю, разберёмся. Даже когда зажёг лампу и увидел странгуляционную борозду на шее, особенного значения не придал. Ясно, соображаю: задушили. Хотя мне тогда уже чудным показалось, что полоса такая широкая. Душат то обычно ремешком, шнурком, верёвкой, а тут багровый след в руку толщиной.

    Первым делом я, конечно, сунулся к раскрытому окну. На подоконнике чисто. Спрыгнул вниз, посветил лампой. И тут мне стало так жутко, что я минуты две шагу не мог ступить, честное слово.

    Там вокруг господского дома земля мелким песочком посыпана, чтоб после дождей лужи не застаивались. Так вот на песке был явственно виден струящийся след, который тянулся от окна спальни до кустов. Точь в точь такой же, как я видел давеча, под парусиной.

    Шеф, вы меня знаете. Я в нечистую силу и всякую такую чепуху не верю, но откуда след то мог взяться? Ну, предположим, что в Гниловском болоте завелась какая нибудь гигантская тварь, в природе всякие чудеса бывают. Но как она в окно то заползла? Невозможно!

    Я, стыдно сказать, даже молитву прочёл в обережение от скверны. И только потом, малость успокоившись, стал рассуждать, как вы меня учили.

    Ладно, думаю. А как бы это смертоубийство могло устроиться без сверхъестественных причин?

    Предположим, что злодей спрятался в спальне заранее. Когда Варвара Ильинична вошла и села у окна, он подкрался сзади, удавил её, скажем, скрученным в толстый жгут полотенцем, а после спрыгнул на песок и изобразил след Скарпеи — поленом проволок или ещё чем.

    Отпечатков ног там под окном много, целый день ведь ходят, но сами знаете, что на песке за следы, никакого от них проку.

    Исправник, конечно, приехал, потом лекарь, уездный следователь. Последний совершенно пустой субъект. Ужасно обрадовался, что в Баскаковке находится ваш помощник, и с радостью взвалил всё расследование на меня. Говорит, у нас тут глушь, таких хитроумных преступлений отродясь не бывало, вы уж, Анисий Питиримович, того, не выдавайте. На вас вся надежда. Велел полиции меня слушаться и укатил, подлец.

    Конечно, я понимаю, что вы при её императорском величестве должны состоять и отлучиться вам никак невозможно, но помогите хоть советом.

    Я тут составил список подозреваемых.

    Сначала те, кому выгодно. Это, конечно, Папахин и Махметшин. Первый просидел вчера до ночи, уехал за час до убийства. Экипаж у него однокольный англез, без возницы, так что поди проверь, правда ли Папахин домой уехал или нет. Махметшина привозил кучер, тоже татарин. Но ведь это такой народ — свой своего нипочём не выдаст. А выгода застройщикам от смерти Варвары Ильиничны вот какая — исправник объяснил. Поместье то теперь остаётся без наследника. Закон даёт некий срок, чтоб могли сыскаться родственники, а коли не сыщутся, то выморочная недвижимость попадает во владение казны или, в данном случае, земства. На что земству лишняя морока с недвижимостью? Продадут тем же застройщикам, да много дешевле, особенно если сунуть нужному человечку тысячонок пять, много десять. Этак можно добрых полмиллиона выгадать. Шутка ли?

    Потом приказчик Крашенинников. У этого мотивом может быть не корысть, а умственное расстройство. Старик явно не в себе, баскаковский род для него, прямо как Аллах для магометан, а убитую он, судя по всему, презирал и даже ненавидел.

    Ещё остаётся петербургский учёный, Владимир Иванович Петров. Ведь это именно он откопал и красочно расписал легенду про Скарпею. Но зачем собирателю фольклора изводить Баскакову, а после её приёмную дочь, непонятно.

    Больше мне пока ничего на ум не приходит.

    Горничная Тряпкина, садовник и дворник собрали вещи и ещё засветло ушли из Баскаковки прочь. В каморке под лестницей проживает конторщик Серегин, но с ним приключилось вот что. Утром был само хладнокровие, к гибели хозяйки отнёсся спокойно, разглагольствовал передо мной про бессилие смертных человеков пред волей Провиденции. А вечером, когда полиция уехала, ворвался ко мне весь зарёванный, в платок сморкается, кричит: жизни себя лишу. Знаете из за чего? Кошка у него сдохла. Дряни какой то в саду наелась и околела. Ужас как убивался — валериановыми каплями пришлось отпаивать. Уеду, сказал. В Австралию или Бразилию, потому что не желаю проживать в одном полушарии с отравителями и злокозненными гелиогабалами. Собрал сундук, прихватил хозяйский бронзовый светильник в виде Мефистофеля — «для меморабилии» — и отбыл в неизвестном направлении.

    Я в доме остался один. Ничего, воспитания я простого, обслужу себя сам.

    Прилагаю копии осмотра места преступления и патологоанатомического заключения, изготовленные по моему распоряжению исправником и лекарем.

    Жду ответа и совета,


    Ваш Тюльпанов.

    А г ну Масе нижайший от меня поклон.

    24 августа 1888 г.


    IV


    Слукавил Анисий в донесении шефу. Факты и обстоятельства изложил в точности, не утаил и версии, однако же писать о том, что объект им уже намечен, не стал. Если ошибся, не придётся краснеть, а если избрал линию верно, будет чем погордиться.

    Папахину и Махметшину от смерти Варвары Ильиничны, конечно, выгода — спору нет. Но не такие люди миллионщики, чтоб из за куша, хоть бы даже и большущего, мистерии разыгрывать. Тут особенное мозговое устройство требуется — тёмное, извилистое и непременно скособоченное.

    Шеф говорил, что у умышленного убийства бывает всего навсего четыре мотивации: первая — корысть, вторая — страх, третья — жгучая страсть (любовное исступление или там ревность, месть, зависть), четвёртая — сумасшествие. Самые труднораскрываемые преступления относятся к последней категории, потому что маньяк существует в фантазийном мире, устройство и логика которого нормальным людям непонятны.

    В истории со Скарпеей усматривались все признаки маньякального злодеяния, и тогда выходило, что первый на подозрении — Крашенинников.

    Человек угрюмый, странного поведения, любитель уединения. Это раз.

    Читатель религиозных книг. Это два.

    Противился заключению сделки о продаже поместья. Это три.

    С нездоровой идеей о величии баскаковского рода. Это четыре.

    Ну и, конечно, самое подозрительное — ночное разбрасывание дохлых мышей из мешка.

    Полистав прихваченный из Москвы учебник по криминалистике, Анисий выписал на бумажку кое какие полезные термины, чтоб потом блеснуть перед шефом. Основная версия теперь смотрелась очень солидно.

    Стало быть, так. От пристрастия к чтению старинных книг и обсессионной фетишизации своего вассального при Баскаковых состояния Самсон Степаныч Крашенинников тронулся рассуждением и, должно быть, сам не заметил, как переместился из реального мира в мир болезненных фантазий. Толчком, возможно, послужило предание о волшебной змее, рассказанное петербургским фольклористом. Приказчик вообразил, что, состоя при Баскаковых, он на самом деле находится в услужении у покровительницы их рода Скарпеи. Когда пришла весть о гибели молодого Баскакова, Крашенинников понял, что на Софье Константиновне древний род заканчивается, и послушался воображаемого зова болотной властительницы. Надо полагать, приказчик подвержен галлюцинациям и даже, вероятно, расщеплению личности. Изображая явление Скарпеи при помощи каких то подручных средств, он тут же забывает о своих ухищрениях. Иначе чем объяснить вчерашнее раскладывание змеиной пищи по краю пруда? Нет нет, тут не корысть, а самое настоящее, беспримесное сумасшествие. Баскакову приказчик довёл до разрыва сердца во исполнение пророчества, а Варвару Ильиничну, должно быть, покарал как покусительницу на Скарпеино богатство. Понял, что храма во славу Святого Панкратия наследница не воздвигнет, вот и свершил над бедной девицей ритуальную расправу.

    Версия была стройная, только с доказательствами пока выходило скудновато.

    Поэтому на второй день после убийства, с раннего утра, Анисий сел в секрете напротив приказчикова дома и стал вести наружное наблюдение.


    Проживал Крашенинников в самой гуще огромного баскаковского сада, в крепкой бревенчатой избе под зелёной жестяной крышей.

    Первой вышла высокая девица с длинной русой косой — не иначе как дочка. Покормила кур, набрала воды, полила цветы в маленьком аккуратном палисадничке. Прав Папахин, дочка у приказчика была настоящая красавица.

    Сам же Самсон Степаныч губернского секретаря разочаровал. В девятом часу спустился с крыльца хмурый, деловитый. Оседлал лошадь, да и ускакал куда то. Получалось, что зря Тюльпанов с рассвета в кустах сидел, от росы весь вымок и трижды был укушен злыми муравьями.

    Так день с самого начала и не заладился.

    Понуждаемый бурчанием и подсасыванием животным, губернский секретарь сходил в Ольховку на предмет добывания пищи, но деревня была словно вымершая. Насилу отыскал в одной избе древнюю бабку, еле передвигавшую ноги. Спрошенная, где население, старуха ответила: «От Шкарпеи шпашаютша. Мне то што, шлава богу пожила. Ты не от неё, матушки, будешь? Не жа мной?» И с надеждой прищурила подслепые глаза.

    Правду говорил земский председатель: какое то дикое средневековье. И это в шестидесяти верстах от Москвы!

    У бабки Анисий разжился только квасом и краюхой хлеба. Поскольку лошадь взять было не у кого, отправился пешком в Ильинское, где лабаз и почта. В лавке купил баранок, чаю, сахару, колбасы. Долго ждал вечернего почтальона — не будет ли ответа от шефа на вчерашние донесения. Не было.

    Возвращаться в Баскаковку пришлось на своих двоих. Никто из крестьян везти не согласился — ни за рубль, ни за два. Утром, говорили, ещё куда ни шло, а к ночи ни за что. Невежество и суеверие.

    Дотопал до пустой усадьбы уже в темноте, усталый и сердитый. Нехорошо поступаете, Эраст Петрович. Что с самого начала про Скарпею не рассказали — это ладно. Хотели, чтоб я сам составил мнение об этом диковинном деле. Но что ж на письмо то не ответить? Ведь не о пустяках писано!

    И как этого Крашенинникова прижать? Тут дедукция нужна. Может, пойти, да и тряхануть его как следует за шиворот, чтоб во всём сознался? Но где улики? На одних дохлых мышах обвинение не выстроишь. Значит, снова в кустах сидеть?

    Ещё не решив окончательно, как действовать, Тюльпанов пошёл вдоль пруда к приказчикову дому. Шеф говорил, что в любом маньяке, даже самом озверелом, непременно остаётся частица доброго начала и что именно этот неомертвевший участок человечьей души — главный помощник следствия, ибо подчас побуждает преступного безумца к саморазоблачению и даже покаянию.

    Может, потолковать с Крашенинниковым спокойно, сочувственно. Глядишь, и сыщется тропка к доброму началу, а тогда можно будет и признание получить. Всё одно Крашенинникову путь в сумасшедший дом, на каторгу такого не пошлют.

    Так размышлял Тюльпанов, шагая мимо сумрачной водяной глади, испещрённой тёмными пятнами полузатонувших брёвен, кочек, камышиных зарослей. Над прудом поднимался белесый, пеленчатый туман. Лето ещё не кончилось, а зябко было, промозгло.

    Револьвер Анисий всё ж таки прихватил с собой. Ну как в приказчике злая половина взыграет?

    Когда из за ближней кочки вдруг с плеском высунулось что то большое, растопыренное, Анисий левой рукой схватился за сердце, а правой рванул из кармана оружие. Зацепил курком за край — чуть не пальнул сам себе в ногу.

    Из воды на берег вылезло не болотное чудище и не Змей Горыныч, а высокий мужик в сапожищах, весь облепленный тиной и чуть не до глаз заросший косматой чёрной бородой.

    — Кто таков?! — дрожащим голосом крикнул губернский секретарь, сжимая железную рукоятку.

    Мокрый человек махнул рукой в сторону болота и загукал невразумительно. То ли немой, то ли малахольный.

    Не иначе местный дурачок, разъяснил себе Анисий, успокаиваясь. Оттого и бесстрашный. Все из деревни разбежались, а этот в самое болото залез.

    Тюльпанов с младых ногтей чувствовал к слабоумным сострадание, поэтому дал дураку кусок сахара и сказал нестрого:

    — Иди, иди. Нечего тебе тут шастать.

    Только не надо было безмозглого сладким прикармливать — увязался следом. То поотстанет, то вперёд забежит и всё на пруд, на болото оглядывается. А потом вдруг как оттолкнёт Анисия в сторону, бух на четвереньки и тычет рукой в землю, радостно бормочет нечленораздельное.

    Хотел Тюльпанов осерчать, но тут из за облака высунулась луна, осветила размокший берег, и молодой человек разглядел на жидком глинистом месиве тошнотворно знакомый извилистый след. Опять!

    Болотный мужик замычал, заквохтал, замотал лохматой башкой во все стороны, будто сердечную подругу потерял. Там, у пруда, его Анисий и оставил.

    Теперь шёл быстро, азартно. Всё, хватит фокусов! Волшебную змею пускай деревенский дурень разыскивает, а мы с вами, Самсон Степанович, поговорим по нашему.

    Минуты через две уже был у крашенинниковского дома. Перед тем как подняться на крыльцо, взвёл курок, сунул оружие за пояс и сверху шинельку запахнул.

    На стук открыла приказчикова дочка. Вблизи она оказалась ещё краше: лицо чистое, белое, ясные глаза смотрят внимательно, лучисто. Ох, милая, каково тебе с бесноватым то жить?

    Анисий приподнял фуражку, представился. Спросил, как звать — Геля.

    — А батюшки дома нет, — сказала Геля. — Он в «кабинете». Давно, со света ещё.

    — Где это? — спросил Тюльпанов, оглядываясь. — В какой стороне?

    — Он не разрешает к нему туда ходить, — объяснила красавица. — У меня ужин давно накрытый, жду, а пойти позвать нельзя. Может, посидите, подождёте? Вернётся батюшка, поужинаем вместе.

    Губернский секретарь нахмурился, на приглашение ответил рассеянно:

    — Благодарю. Как нибудь после… Вот что. У меня к вашему папаше дело неотложное, так что я уж рискну Самсон Степаныча потревожить. Вы только меня проводите.

    Умная, видно, была девушка. Ничего больше говорить не стала, только точёные брови сдвинула. Постояла так с полминуты, накинула платок и повела Анисия по узенькой тропинке вдоль поляны, потом через смородиновые кусты и яблоневую рощицу. Яблоки уже совсем поспели, так и тянулись с веток к земле. Об одно, тяжёлое от сока, Тюльпанов чувствительно стукнулся лбом.

    — Вот он, «кабинет», — показала Геля.

    На самом краю пруда стояла будочка в одно окошко. Внутри, за ситцевой занавеской горел свет.

    Заглянуть бы в щёлку, да неловко при дочке. Анисий постучал — коротенько, больше для видимости, и скорей толкнул створку. Очень хотелось застигнуть Крашенинникова при каком нибудь саморазоблачительном занятии.

    Сначала увидел керосиновую лампу на дощатом столе, флягу в замшевой обшивке и походный стаканчик, а уж потом самого Самсона Степановича. Он сидел, обмякнув на стуле и запрокинув голову. Одет был во что то широкое, мешковатое, наподобие узорчатого азиатского халата.

    Геля страшно вскрикнула за спиной у Анисия, оттолкнула его и бросилась к отцу. Не добежав, всплеснула руками, осела на пол — обморок.

    Было от чего лишиться чувств. Лицо у приказчика жутко посинело и распухло, а на шее, сбоку от бороды виднелись две чёрные точки, из каждой стекало по капельке крови.

    Анисий был даже рад, что девушка сомлела. Утешай её, водой пои, а тут сейчас самая работа начнётся: всё осмотреть, поискать следы, сделать замеры.

    Губернский секретарь протянул руку, чтобы потрогать мертвеца за кадык — холодный или ещё не остыл?

    Увидел, что широкий халат странным образом шевелится. Пригляделся.

    Никакой это был не халат, а невиданных размеров змеюка, обмотавшаяся вокруг трупа. Она подняла сужающуюся к концу голову, блеснула агатовыми глазками и разинула мерзкую пасть с двумя тонкими клыками.

    Нехорошо стало Анисию. Он вяло махнул на Скарпею рукой — мол, не говори со мной человечьим голосом, всё равно не поверю — и повалился набок. Глаза, прежде чем закатиться под лоб, скользнули по тёмному потолку, по клочьям паутины, и Тюльпанов на время расстался со своим вышедшим из повиновения сознанием.



    V


    Стыднее всего потом было оттого, что дочка Крашенинникова очнулась раньше бывалого расследователя, да ещё не сразу смогла привести его в чувство. И уши ему тёрла, и водой из кадки плескала, хоть сама была вся в слезах, зубами стучала и молилась. Когда Тюльпанов, наконец, открыл глаза, похлопал ими и сообразил, где он, что с ним, и почему над ним рыдает прекрасная собой девица, ужасная гадина из домика исчезла — видно, уползла через раскрытую дверь.

    Сначала Анисий решил было, что никакой Скарпеи не было вовсе, что разинутая змеиная пасть примерещилась ему от расстроенных нервов, но Геля тоже видела пресмыкающееся чудище, да и следы укуса с шеи злосчастного Самсона Степановича никуда не делись.

    Уже после, наутро, когда Анисий воротился из волости со всей дознательской командой, земский доктор, взятый в качестве медицинского эксперта, по вскрытии установил, что Крашенинников умер от паралича дыхания, каковой возник вследствие воздействия некоего органического яда, волостному эскулапу безвестного. Удивляться неопределённости заключения не приходилось — лекарь был запойного вида и на ногах держался не очень твёрдо. Спасибо хоть палец себе скальпелем не отчикал.

    Что ж, деревня она и есть деревня.

    К полудню картина баскаковских преступлений стала более или менее ясна. Губернский секретарь изложил объективные факты и собственные умозаключения в подробнейшем донесении шефу, снова приложил копии следственных протоколов, и особый полицейский нарочный поскакал в Москву, на Малую Никитскую, чтобы вручить господину коллежскому советнику важный пакет собственноручно.

    Первоначальная версия оказалась почти верной — вот, пожалуй, единственное, чем Тюльпанов мог гордиться в этой истории. Крашенинников действительно свихнулся и вообразил себя рабом Скарпеи. При дедуктировании Анисий ошибся только в одном: гигантская змея существовала не в больной фантазии приказчика, а на самом деле. Но такого, знаете ли, ни один здравый человек предположить бы не мог.

    Понятно стало и отчего Крашенинников лишился рассудка. Встретишь этакое страшилище, да ещё зная баскаковскую легенду, поневоле мозги набекрень съедут. Иные вон не робкого десятка, и то в обморок бухаются…

    Деревенский дурачок, что повстречался Анисию вечером, тоже наверняка видел большущую гадину, но, будучи по глупоумию лишён воображения, не напугался, а наоборот, обрадовался этакой затейной коромыслине и разохотился её поймать. Блаженны нищие духом.

    А вот боголюбивый Самсон Степанович устрашился и заделался змеепоклонником наподобие сынов Израилевых, что кадили медному змию Нехуштану. И прикармливал гнусную тварь, и приручал, и, вероятно, даже содержал у себя в «кабинете», иногда выпуская на прогулки, но в конце концов сам пал жертвой своей пресмыкающейся повелительницы.

    В сторожке нашли мешок с мышами и лягушками, у порога стояла большая миска с остатками молока, а в кармане у покойника обнаружилась камышовая дудочка — не иначе болотную тварь приманивать. Геля дудочки у родителя прежде никогда не видала.

    Убитую горем девушку Анисий допросил без исправника и следователя, сам и протокол написал. Во первых, жалко было бедняжку, а во вторых, ни к чему посторонним знать про тюльпановскую впечатлительность, от этого мог произойти урон авторитету следствия. Когда лекарь с вскрытием закончил, положили труп на простую телегу, и увезла Геля своего злодейского отца в деревню. Только вряд ли крестьяне дадут схоронить колдуна на кладбище. Ох, бедная. Куда она теперь?

    Сплавив свидетельницу своего позора, Анисий осмелел и коллегам наврал, что ухватил было Скарпею за хвост, да выскользнула чёртова колбаса, ушла.

    С чего она озлилась на Крашенинникова, своего благодетеля — бог весть. Может, надоел он ей своими знаками внимания. Или на волю выпускал слишком редко? Так или иначе, всадила Скарпея приказчику в шею свои смертоносные зубья.

    И тут возникла у Анисия с исправником и лекарем научная дискуссия, к какому биологическому виду следует отнести это загадочное животное.

    Лекарь предположил, что это, скорее всего, Vipera berus, в силу неких особенных обстоятельств развившаяся до небывалых размеров. Он читал, что в Италии некое время назад крестьяне изловили ядовитую гадину длиной в полтора человеческих роста. К утверждению Тюльпанова о том, что в Скарпее на вид было по меньшей мере сажени две, медик отнёсся скептически и даже позволил себе намёк в смысле, что у страха глаза велики.

    Исправник насчёт виперы, или попросту гадюки, сомневался. Анисий хорошо запомнил узор змеиной кожи — чёрной с жёлтыми зигзагами, а таких гадюк в Гниловских болотах отродясь не водилось.

    Вечером, когда выпили можжевёловой настойки за упокой Скарпеиных жертв и завершение дела, у Анисия возник план решительных действий: мобилизовать всю волостную и отчасти даже уездную полицию, бросить клич среди местных жителей и прочесать болото мелким гребнем. Чудище наверняка уползло восвояси, больше деваться ему некуда. Надобно его отыскать и изловить, а не выйдет взять живьём — изничтожить. Тогда и разрешится биологический спор, а заодно выяснится, так ли уж велики были глаза у Анисиева страха (это Тюльпанов сказал лекарю, язвительно).

    Собутыльники идею губернского секретаря горячо поддержали. Завтрашний день постановили отвести на подготовку, а к самой драгонаде приступить послезавтра на рассвете.


    Экспедиция получилась не такой монументальной, как рисовалось Анисию. Два десятка стражников во главе с исправником и несколько добровольцев, вот и всё войско. Трое соседей помещиков во главе с Антоном Максимилиановичем Блиновым, который на правах бывалого охотника был утверждён в должности архистратига, учёный фольклорист Петров (без ружья, с одним только сачком, будто явился бабочек ловить), лекарь Царевококшайский да оба пахринских миллионщика, Папахин и Махметшин — надо полагать, чтоб покрасоваться перед местной властью в видах грядущей выгодной аренды. Татарин привёл с собой полдюжины смуглых, узкоглазых приказчиков, которые вели себя шумно и всё время гоготали, как бы давая понять, что христианские суеверия им нипочём. Егор Иванович Папахин прибыл в одиночестве, но зато истинным англичанином, будто собрался на лисью охоту: чёрное кепи, красный редингот, в руке тонкий хлыст (что, кстати, было не так глупо).

    Из крестьян, несмотря на обещанное вознаграждение, идти в топь вызвался всего один — тощий дед с землистым лицом, в драном треухе. Антон Максимилианович пожал волонтёру руку и назвал его «представителем нового сознательного крестьянства», но при ближайшем рассмотрении представитель оказался не вполне трезв. Был он ужасно оборванный, но при этом в крепких брезентовых рукавицах и почему то с пустым мешком на плече. Прихлёбывал из бутыли, временами пританцовывал на месте, напевая какие то монотонные припевки. Фольклорист подобрался было к носителю устного народного творчества и даже блокнот достал, но крестьянин послал учёного по матери.

    Ещё объявился анисиев знакомец, бессловесный мужичонка, что искал Скарпею в пруду. Завидев Тюльпанова, начал тыкать себе пальцем в рот — дай, мол, сахару. Хоть и дурень, а понял, для чего собралось столько народу. Шипел по змеиному, мычал, подпрыгивал и вообще всячески выражал одобрение затеянному предприятию. Прогнать убогого не было никакой возможности.

    Всего цепочка получилась из тридцати шести человек, чего для настоящего прочёсывания, конечно, было недостаточно. Длиной болото было в восемь вёрст, шириной в полторы. Какой уж тут гребень?

    Вся надежда была на опытность Антона Максимилиановича. Председатель наморщил лоб, переставил охотников по своему. Анисия как делегата официальных инстанций поместил по правую руку от себя. Следующим, по требованию Тюльпанова — единственного крестьянина (надо было за пьянчугой приглядывать, чтоб, упаси боже, не утоп), потом — малахольного (тоже и за него чувствовал губернский секретарь ответственность).

    — Раз людей мало, всю топь прочёсывать не будем, — объявил Блинов. — Там посерёдке островок есть, куда я почти никогда не заглядываю, ибо незачем. Вот его и пощупаем. Интервал будет не больше семи восьми шагов. Вперёд, господа! И не робейте. Кто провалится, соседи вытащат.

    И первым шагнул в мутную зелёную жижу.

    До островка шатали след в след. Анисий то и дело оглядывался на крестьянина, но тот ничего — шататься шатался, однако не падал. Дурачок, тот, похоже, и вовсе ощущал себя в болоте преотлично. Зато сам губернский секретарь сплоховал: шарахнулся в сторону от высунувшейся из воды чёрной головки с жёлтыми пятнами по бокам, да и провалился с маковкой. Антон Максимилианович сразу же ухватил Тюльпанова за шиворот и поставил обратно на тропинку, но Анисий успел наглотаться слизи с лягушачьей икрой. От этого казуса у него началась меланхолия и нервическое дрожание в коленках. Если он обычного ужа так напугался, что ж с ним будет, если из за кочки вдруг высунется змеиная головища величиной с дыню? Ну, и мокрость куражу тоже не прибавила. В высоченных болотных сапогах теперь хлюпало по доброму ведру воды.

    Ладно, кое как добрались до сухого, растянулись цепью.

    — Весной, когда ходил на шнырков, я видел вон за теми кустами какие то норы, — показал Блинов. — Но не придал значения, думал водяные крысы. Пойдёмте ка, Анисий Питиримович, проверим.

    В самом деле, за кустарником, среди корней, виднелись три норы: две рядом, одна поодаль.

    — Перчатки есть? — спросил председатель. — Нету? Ну, возьмите мою, а я левой.

    Остальные охотники двинулись дальше, только дед остановился, забулькал самогоном из бутылки, да убогий присел подле норы на корточки.

    Анисий натянул блиновскую лайковую перчатку, отодвинул дурака и стал собираться с духом. Соваться в чёрный лаз ужасно не хотелось. Даже если и крыса, всё равно — коли цапнет за палец, не обрадуешься.

    Но когда Антон Максимилианович не раздумывая влез в первую из нор по самое плечо и принялся там шуровать, Тюльпанову сделалось совестно. Он закусил губу, встал на корточки и решительно засунул руку внутрь…

    — Шшшшоххх, — раздалось громкое свистящее шипение, и прежде чем Анисий успел отпрянуть, кисть пронзило обжигающей болью.

    С истошным воплем он шарахнулся, рывком вытянул руку и завыл от ужаса, когда увидел, что к прокушенной перчатке приросла огромная ромбовидная башка с уже знакомыми губернскому секретарю свирепыми глазками. За башкой потянулось и упругое чёрно жёлтое туловище — толщиной с Анисиеву шею, а то и ещё упитанней.

    — А а, мама! — позорно всхлипнул Тюльпанов и задёргал рукой, чтобы высвободить её из ядовитой пасти.

    Скарпея разжала челюсти и с неожиданным проворством метнулась в заросли.

    — Вон она, держи! — закричал Блинов, срывая с плеча берданку.

    Дурачок с торжествующим воплем прыгнул по кошачьи, ухватился за чёрно жёлтый хвост и был тут же уволочён в высокую ржавую траву. Пьянчуга крестьянин кинулся вдогонку.

    — Помогите, — прошептал Анисий, прижимая к груди саднящую руку. — Сделайте что нибудь, умоляю!

    Он сорвал перчатку, увидел между большим и указательным две чёрные дырочки, из которых стекала кровь. Неужто смерть?

    Председатель засуетился вокруг гибнущего Тюльпанова.

    — Господи, беда какая! Вдыхайте глубже, ртом дышите! Главное, чтоб грудную клетку не сковало!

    Поздно. Анисий почувствовал, что именно вдохнуть то он и не может. Рот разевал, а воздух в лёгкие не шёл. Вот он — паралич дыхания.

    Показав на тесак, что висел на поясе у Антона Максимилиановича, Тюльпанов прохрипел:

    — Рубите… Рубите мне кисть…

    — Что вы! — в панике отшатнулся Блинов. — Я не смогу!

    И ещё руками замахал, жалкий человек.

    Анисий вытянул левой рукой свой собственный нож, примерился — и понял, что тоже не сможет. Да и что толку, если уже и так вздохнуть нельзя.

    Из зарослей вывалились оба крестьянина, похожие на сросшихся боками сиамских близнецов. Дед рукой в брезентовой рукавице держал Скарпею за шею, дурачок прижимал к груди крепко ухваченный хвост, змея же оплетала обоих живыми, пульсирующими кольцами.

    Чистый Лаокоон, отрешённо подумал Анисий, который вспоминал в эту минуту покойницу маменьку, сестру Соньку, Эраста Петровича, Масу. Прощайте все, кого любил. Прощай, синее небо и зелёная листва.

    — Бейте её, гадину! — крикнул Блинов. — Ножом её, ножом!

    В ответ донеслось:

    — Зачем же ножом… Мы её в з зоологический сад…

    Вот и предсмертное помрачение, сообразил давящийся хрипом Анисий — последняя фраза была произнесена голосом Эраста Петровича.

    Змееборцы запихивали отчаянно сопротивляющегося гада в мешок, но Тюльпанов сейчас был бесконечно далёк от этой недостойной суеты.

    Тут снова раздался знакомый голос, произнёсший с укоризной:

    — Нехороший вы человек, Б Блинов. Подругу «гадиной» обзываете, смерти ей желаете.

    — Шеф, вы?! — выдохнул Анисий, изумлённо глядя на раскрасневшегося от схватки деревенского дурака. Возможно ли?

    Недоумок щербато улыбнулся губернскому секретарю и замычал. Вместо него ответил старый пьяница:

    — Б благодарю, Тюльпанов. Вы чересчур лестного мнения о моих маскарадных способностях.

    Молодой человек даже не попытался уразуметь, каким образом старый пьянчужка вдруг превратился в шефа — до бренного ли, когда жизнь на самом донышке и продолжает вытекать капля по капле. Каким бы чудом вас сюда ни занесло, Эраст Петрович, лучшего прощального подарка и пожелать нельзя.

    — Прощайте, шеф… — прошелестел Анисий на последних крохах воздуха, ещё остававшегося в лёгких.

    Эраст Петрович нахмурился:

    — Эй эй, Тюльпанов! Вы только не вздумайте в самом деле п преставиться. Стыдно это — от одного страха помирать.

    С укором взглянул губернский секретарь на любимого начальника.

    — Зачем обижаете умирающего, господин Фандорин? Грех это.

    От обиды ещё воздуху выдавилось, малая толика:

    — Яд… и боль адская…

    — Ещё бы не боль — такими зубищами хватануть. — Шеф задумчиво осмотрел рукавицу, всю в точках от змеиных зубов. — Б брезент не прокусила, а вашу лайку — запросто. Больно, но не опасно. Змея то неядовитая. Это, Тюльпанов, амурский полоз. На основании вашего д донесения и показаний Ангелины Крашенинниковой — а она понаблюдательней вас — я справился в волостной читальне по зоологическому атласу. Великолепнейший экземпляр, не правда ли, Антон Максимилианович?

    Земец был бледен и тряс головой, словно отгоняя наваждение.

    Анисий же молча — возможности говорить уже не было — ткнул себя в кадык: а как же, мол, паралич дыхания?

    Шеф велел:

    — Ну ка скажите: «Ап чхи!»

    Тюльпанов удивился, но чихнул. И — чудо из чудес — сам не заметил, как вдохнул немножко воздуха. Потом ещё, ещё и, наконец, задышал полной грудью.

    — Да кто вы такой, господин ряженый? — очнулся от потрясения председатель. — Кто это, Анисий Питиримович? И что за странные инсинуации в мой адрес?

    Эраст Петрович повернулся к земцу:

    — Я — коллежский советник Фандорин. А у вас, как я вижу, новая фляга? — Он показал на сияющую медную фляжку, что висела на поясе у Антона Максимилиановича. — А где же старая? Держу пари, что она была обшита замшей и имела чудесную серебряную к крышечку, которая могла использоваться в качестве чарки.

    Предложение этого странного пари отчего то возымело удивительный эффект. Народный избранник перестал протестовать и попятился.



    VI


    — Скажите, Тюльпанов, вы сами то читали п протокол, который выслали мне позавчера? Тот, где исправник описывает место смерти Крашенинникова? — Шеф смотрел на своего помощника с укоризной.

    — Нет, а зачем? Просто велел ему сразу писать под синьку… Я ведь видел всё собственными глазами и изложил вам в донесении.

    — В том то и штука. Вы написали, что на столе стояла замшевая фляга со стаканчиком, а исправник никакой фляги не приметил. Это означает, что за время, пока вы пребывали в б бесчувствии, сей сосуд со стола загадочным образом исчез. Не полоз же его с собой унёс, верно?

    Анисий похлопал глазами и сдвинул белёсые брови.

    — Там не было никого кроме меня и дочери Крашенинникова!

    — Именно поэтому сначала я заподозрил девушку. Вчера утром её величество со свитой наконец отбыли в Петербург, и я тут же отправился сюда. Разыскал в Ильинском Крашенинникову, расспросил её как следует. Если бы она сказала, что никакой фляги не видела — это означало бы, что она и есть п преступница. Ведь она очнулась раньше вас. Но Крашенинникова отлично разглядела и описала флягу, а заодно припомнила, что после обморока фляга со стола исчезла. Отсюда следует что неподалёку находился кто то третий, наблюдавший за вами из темноты. После того как Крашенинникова подробно описала мне змею и я установил, что это безвредный полоз, стало ясно: приказчик умер не от укуса. Отрава, вероятнее всего, содержалась в т таинственным образом испарившейся фляге. Некий гость, которого Самсон Степанович принимал у себя в сторожке, угостил его отравленным напитком, а потом сделал на шее мертвеца два маленьких надреза, имитирующих змеиный укус. Доморощенного волостного эксперта эта уловка отличным образом провела. Из за того, что полоз не какой нибудь, а именно амурский, выйти на истинного убийцу мне было нетрудно.

    Фандорин смотрел уже не на Анисия, а на председателя, который стоял неподвижно, кусая побелевшие губы.

    — Кто кроме вас, Блинов, мог привезти сюда амурского полоза? Вы в прошлом году вернулись с Дальнего Востока. Тигровых шкур не добыли, но зато обзавелись великолепным живым трофеем. Цель у вас была невинная и даже похвальная: отвадить крестьян браконьеров от Гниловского болота, чтоб не уничтожали редких птиц и не мешали вам охотиться. План остроумный, и отлично удался. Но кроме суеверных крестьян вашего полоза видел и Крашенинников. Во всяком случае, он знал, что Скарпея — не выдумка местных кликуш, только следователю про это не говорил. Очевидно, боялся, что его сочтут сумасшедшим. Кстати говоря, Тюльпанов, я с самого начала не держал Самсона Степановича на подозрении. Знаете, почему? Потому что он разбрасывал по краю пруда отравленную приманку для змеи.

    — Почему отравленную, шеф? — удивился Анисий. — С чего вы взяли?

    Фандорин лишь вздохнул:

    — А кошка к конторщика Серегина? Совершенно очевидно, что её погубило крашенинниковское угощение. Нет, Самсон Степанович не поверил в волшебную Скарпею, и вы, Блинов, решили, что спокойней будет его отправить на тот свет. К тому же у вас возник замысел свалить всё на Крашенинникова, и это вам почти удалось. Вы навестили приказчика в сторожке, угостили отравленным вином и обставили место преступления нужным вам образом. Засунули в карман мертвецу камышовую дудочку, миску для молока притащили, а мешок с мышами и лягушками бедный Самсон Степанович сам припас — для вашей экспозиции очень кстати. Однако вы забыли на столе вашу флягу, и пришлось за ней возвращаться. Подготовленный вами натюрморт со змеёй напугал очевидцев до потери сознания, так что улику вы б беспрепятственно устранили, но на душе у вас всё же было неспокойно. Девушка вас не слишком тревожила — ей обратно в Баскаковку дороги нет, но вот Тюльпанов… Вдруг он всё же вчитается в исправников протокол и обратит внимание на исчезновение фляги? И вот вы придумали избавиться от свидетеля ловким и совершенно безопасным для вас образом. Вывели Тюльпанова прямо на нору, где обитала приручённая вами змея, и вынудили его самого…

    — Погодите, сударь! — прервал обвинителя Антон Максимилианович. — Но вы же сами только что сказали: змея неядовита. Если я такой злодей, каким вы меня рисуете, ваш помощник ничем не рисковал, суя руку в нору!

    — На примере Баскаковой вы имели возможность убедиться, что страх и самовнушение убивают впечатлительного человека вернее ножа. Тюльпанов не сомневался в том, что укус змеи смертельно ядовит, и свято верил в паралич д дыхания. От этого он и в самом деле задохнулся бы — всё шло к тому.

    Губернский секретарь прижал ладонь к груди и вдохнул глубоко глубоко. Господи, какое счастье дышать, просто дышать!

    Рядом был ещё один совершенно счастливый человек — скудоумный мужичок. Он сидел на земле и любовно поглаживал пузырящуюся, ходящую волнами рогожу. Лишившись одного друга, дальневосточная рептилия тут же обзавелась новым, куда более верным.

    — Шеф, а зачем было губить Баскакову? — спросил Анисий, не сомневаясь, что Эраст Петрович, как всегда, прав. — Какая ему корысть?

    — Да самая прямая. По должности председателя уездной земской управы Блинов раньше всех узнал о грядущем железнодорожном строительстве и понял, каким лакомым куском становится Баскаковка. Положение у этого господина отчаянное. Я узнал в губернаторской канцелярии, что Пахринскую управу подозревают в нешуточном хищении общественных денег, готовится ревизия. Дело пахло судом и тюрьмой. Господину Блинову были отчаянно нужны деньги, чтобы покрыть растрату. Вот он и разработал отменно ловкий п план. Уж больно соблазнительно обстоятельства сложились, не правда ли, Антон Максимилианович? Единственный сын Баскаковой погиб, у помещицы от горя случилась сердечная болезнь, да и рассудок помрачился. Должно быть, она сама принялась твердить о Скарпее, которая непременно явится за последней из рода Баскаковых. Ведь как раз незадолго перед тем господин Петров раскопал эту старинную легенду… Вы знали, что теперь наследницей Баскаковки является Варвара Ильинична, ваша единомышленница по части служения общественному б благу… Человек вы красноречивый, вам без большого труда удалось уговорить барышню составить завещание в пользу земства…

    — Заметьте: земства, а не в мою собственную! — вторично попытался отразить штурм Антон Максимилианович.

    — Даже Тюльпанов, и тот сообразил, какую выгоду распорядителю общественной недвижимости сулит право раздавать участки в аренду.

    На слово «даже» Анисий обиженно выпятил губу, а Эраст Петрович сказал ему:

    — Здесь, Тюльпанов, пахнет взяткой не в пять и не в десять тысяч, как вы предположили в письме, а куда более крупными суммами. Аренда дачных участков сулит застройщикам прибыли по двести тысяч в год, так что на бакшиш они не поскупились бы. — Коллежский советник покачал головой. — Боюсь, м мода на дачи рано или поздно совершенно развратит подмосковные власти. Слишком уж велик соблазн лёгкого обогащения.

    Фандорин вынул платок и принялся тщательно протирать лицо, с которого постепенно исчезали морщины, а кожа из землистой становилась все белее и белее.

    — Три убийства, Блинов. Вот итог вашей мистификации. Чтобы свести в могилу бедную Баскакову, достаточно было показать ей дальневосточного змея. Но с Варварой Ильиничной вам пришлось уже самому руки марать. Именно скрученное в жгут полотенце, Тюльпанов. Полагаю, что в этом случае вы восстановили картину преступления верно. Смелая была затея — сделать свидетелем московского расследователя. Вы, Блинов, выпустили «Скарпею» немножко поползать под окном, и «волшебная» версия получила ещё одно подтверждение… Кстати, как зовут вашу приятельницу? — кивнул коллежский советник на шевелящийся мешок.

    Антон Максимилианович, кажется, понял, что запираться бессмысленно, и криво усмехнулся.

    — Виктория… Я что, должен считать себя арестованным?

    Шеф отвернулся и негромко сказал:

    — А это как вам будет угодно.

    Не того ждал Тюльпанов — подумал, что ослышался. Председатель же сглотнул, поморгал глазами. После недолгой паузы коротко поклонился:

    — Благодарю…

    Взял берданку за ремень и неторопливо пошёл прочь. На ходу сорвал чахлый болотный цветок, понюхал. Ещё несколько шагов, и за спиной Блинова сомкнулась высокая, в полтора человеческих роста трава.

    — Не сбежит? — усомнился Анисий.

    — Куда? Пойдёт по Руси матушке с сумой, подаяния просить? Не тех п привычек господин. А поймают — бессрочная каторга. Дадим Антону Максимилиановичу пять минут, избавим земскую идею от лишней компрометации. Несчастные случаи на охоте, увы, не редкость. — Фандорин брезгливо потёр щеку, всю в россыпи розовых укусов. — Поскорей бы назад в Москву. Не нравится мне этот пленэр. Здесь не комары, а какие то пираньи.

    — Шеф… — Анисий замялся.

    — Ну что ещё?

    — Я про Гелю, дочку Крашенинникова… Достойнейшая девица. Ведь какой ужас пережила, одна одинёшенька осталась. Пропадёт она здесь. Жалко. Нельзя для неё что нибудь сделать?

    — Хорошо. Заберём «достойнейшую девицу» с собой.

    В зарослях грохнул выстрел, по болоту метнулось короткое, суетливое эхо.

    Анисий вздрогнул плечами и троекратно перекрестился. Зато дурачка трескучий, перекатистый звук развеселил. Не переставая поглаживать свой ненаглядный мешок, он крикнул:

    — У бу бух!

    И радостно засмеялся.


    ОДНА ДЕСЯТАЯ ПРОЦЕНТА




    1


    Квартальное совещание правоохранительных инстанций в присутствии его сиятельства проходило так, как положено проходить церемониально отчётным мероприятиям подобного рода, то есть напоминало скучный и торжественный балет вроде Адановой «Жизели».

    Сначала исполнил своё адажио прокурор судебной палаты, посетовавший на ужасающую статистику тяжких преступлений в Белокаменной — за истёкшие три месяца целых семь смертоубийств.

    Потом мажорное па де де станцевали обер полицеймейстер и начальник сыскного управления: да, убийств стало больше, но все они благополучно раскрыты, а за болезненное состояние общества полицейские органы не отвечают.

    Его сиятельство генерал губернатор начал задрёмывать ещё на прокуроровом докладе. На обер полицеймейстерском повесил на грудь голову в съехавшем набок паричке, а на полковнике из сыскного уже и подхрапывал.

    Стар был Владимир Андреевич, недавно девятый десяток разменял.

    Когда глава московских сыщиков, мужчина полнокровный и зычноголосый, от рвения чересчур раскричался, князь во сне беспокойно зачмокал губами. Из за портьеры немедленно высунулся старик в ливрее с позументами и погрозил полковнику пальцем. Это был личный камердинер его сиятельства всесильный Фрол Ведищев. Полицейский сразу же перешёл с мощного forte на легчайшее piano, a последующие участники совещания и вовсе изъяснялись чуть ли не шёпотом.

    Эраст Петрович нарочно сел у самого окна. Смотрел, как по Тверской катят экипажи, как бренчит о подоконник апрельская капель, как порхают по небу свежие облачка. Выступления господину статскому советнику были неинтересны. О фактах он и так был осведомлён, мнения мог предсказать с точностью до слова. Лишь во время речи обер полицеймейстера Шуберта повернул голову и стал слушать чуть внимательней, но не из за содержания, а из за самого докладчика. Тот был назначен в Москву недавно и заслуживал изучения.

    Наверняка про Шуберта можно было пока сказать только одно: человек светский, обходительный. Однако опытный глаз Фандорина, перевидавшего на своём чиновничьем веку немало обер полицеймейстеров, сразу определил, что сей назначенец долго не продержится. Чувствовалась в генерале некая гладкая трудноуловимость, отсутствие твёрдого характера. С такими качествами лучше делать карьеру не в Москве, а в Петербурге.

    Немного понаблюдав за Шубертом, статский советник легонько зевнул и вновь оборотился к окну.

    Всё проистекало в точности, как всегда. И князь тоже не разочаровал подчинённых, каждый раз поражавшихся удивительному качеству его сиятельства: ровно в ту минуту, когда последний из выступавших закрыл рот, генерал губернатор проснулся. Разлепил глаза, бодро оглядел беломраморную залу и произнёс укоризненным тоном неизменную фразу:

    — М да, господа мои, надобно подтянуться. Непорядку много. Ну да Бог милостив. Благодарю всех. Ступайте.


    В коридоре к Фандорину, выходившему последним, приблизился обер полицеймейстер и с приятнейшей улыбкой сказал:

    — Вот вы, Эраст Петрович, в минувшее воскресенье охотой манкировали, а, право, зря.

    Речь шла о большой губернаторской охоте, которой по традиции открывался весенний сезон. В этом апрельском выезде на пленэр участвовал весь большой свет Москвы, однако Фандорин подобных развлечений не признавал.

    — Не люблю, — сказал он. — Зачем убивать живых с существ, которые мне ничего плохого не сделали?

    — Знаю, вы отличаетесь оригинальными воззрениями, — ещё ласковей улыбнулся его превосходительство. — Но я посетовал на ваше отсутствие не в связи с тетеревами и глухарями. Вы слышали о приключившемся несчастье?

    — О князе Боровском? Да, мне г говорили. Ненамеренное причинение смерти по неосторожности — так, кажется?

    Генерал наклонился и понизил голос:

    — Ненамеренное ли?

    — А что, есть сомнение?

    Взяв статского советника под руку, Шуберт отвёл его к подоконнику.

    — Я, собственно, по этому поводу и желал обеспокоить… Видите ли, тут открылись обстоятельства… Чтобы не тратить зря ваше время, давайте так: расскажите, что вам известно о смерти Боровского, а я со своей стороны дополню картину.

    Фандорин стал вспоминать, что ему рассказывали знакомые, участвовавшие в охоте.

    — Когда загонщики вспугнули глухарей (для этого есть какой то специальный т термин, не помню), молодой человек, стоявший в паре с Боровским, по оплошности взял слишком низкий прицел и всадил бедняге в затылок заряд дроби. Кажется, фамилия горе стрелка Кулебякин? Я верно запомнил? — Обер полицеймейстер кивнул. — Что ещё? Мне г говорили, что этот Кулебякин после завтрака с шампанским был изрядно навеселе. Вероятно, этим и объясняется столь чудовищный промах. Чем же вызван ваш интерес к этой печальной, но вполне заурядной истории? Что за обстоятельства открылись?

    — Обнаружился свидетель. — Генерал тяжко вздохнул. Ему, похоже, не нравилось, какой оборот принимает история. — Позавчера, когда произошло несчастье, даже полицию вызывать не стали. Случай очевидный, общество самое возвышенное, ну и, в конце концов, зачем полиция, когда присутствует её начальник?

    Шуберт рассмеялся и сконфуженно потёр висок.

    — Боюсь, что дал маху. Я ведь из гвардии, полицейскими делами прежде не занимался. Рассудил по своему: попросил господина Кулебякина не выезжать из гостиницы, пока не закончится разбирательство, и более ничего.

    — Так он живёт в г гостинице?

    — У Дюссо. Этот молодой человек петербуржец, в Москву приехал ненадолго, по имущественным делам. Он племянник и единственный наследник Ивана Дмитриевича Кулебякина — того самого, промышленника. Как вы, должно быть, знаете из газет, дядя две недели назад умер, и молодой человек готовится вступить во владение огромным состоянием. Холост, хорош собой, баснословно богат. Естественно, в Москве вокруг него целый хоровод устроили: званые вечера, балы, журфиксы, базар невест. На большую охоту его, разумеется, тоже пригласили. Живёт он на широкую ногу. Снял пятидесятирублёвый номер с фонтаном, швыряет деньги направо и налево. Оно и понятно — этакое богатство свалилось. В воскресенье Кулебякин уже с утра был под шофе — вам правильно рассказали. Да и когда охотников разводили по парам, тоже к фляге прикладывался — я сам видел…

    — Что ж вы замолчали? П продолжайте.

    — Разумеется, никому и в голову не пришло заподозрить умысел. Посудите сами, зачем это Кулебякину в его положении? Корыстный мотив? Право, смешно. Личные счёты? Но они с князем познакомились за полчаса до трагедии. Я выяснял: их представил друг другу барон Норфельдт. Чуть не с первых слов выяснилось, что оба — и князь, и Кулебякин — страстные театралы, у них завязалась оживлённая беседа, и они сами попросили поставить их вместе. Нет, никаких личных счётов тут быть не может. И всё же…

    Генерал сделал паузу — мимо шли двое чиновников из канцелярии. Поздоровались с Эрастом Петровичем, обер полицеймейстеру молча поклонились. Наконец, можно было продолжать.

    — Вчера к звенигородскому исправнику пришёл егерь, некий… — Шуберт заглянул в книжечку. — …Антип Сапрыка и сообщил, что собственными глазами видел, как всё случилось. Господин Кулебякин утверждает, что спустил курки раньше времени, вскидывая ружьё. Егерь же показал, что Кулебякин самым недвусмысленным манером приставил князю дуло к затылку и выстрелил. Исправник проверил: с той позиции, на которую был поставлен Сапрыка, место происшествия действительно просматривается. Само собой, свидетельство какого то Сапрыки немного стоит против слова такого блестящего молодого человека, но, с другой стороны, зачем бы егерю возводить напраслину? Мужик он немолодой, трезвого поведения и самых похвальных отзывов. Служит у генерал губернатора в имении чуть не тридцать лет.

    — Дело серьёзное, — признал статский советник. — Требуется детальное расследование.

    — Вот и я о том же. Не глухарку подстрелили — князя Боровского. Какой был мужчина! Половина московских дам в трауре.

    — Я знаю, у Боровского была репутация ловеласа. Так, может быть, это п преступление страсти? Любовная история, роковой треугольник, драма ревности?

    Обер полицеймейстер лишь руками развёл:

    — Очень возможно. Но вкусы у Боровского были изысканные, с субретками и демимонденками он не знался, признавал только женщин хорошего общества. И всегда был деликатен в связях, ни одной дамы не скомпрометировал. Настоящий джентльмен. Как прикажете полиции расследовать этакое дело? Моих держиморд в этом кругу дальше передней не пустят. Можно, конечно, действовать через прислугу, полицейские сыщики это отлично умеют. Но получится нехорошо. На след не выйдем, а шуму наделаем. Вторжение в частную жизнь почтённых семейств, справедливый гнев дам и их супругов… — Шуберт поёжился. — Нет уж, слуга покорный. А вы в этом milieu человек свой. Можете действовать тактично, без огласки. Очень бы вас просил заняться этим делом. Право, Эраст Петрович, вам и труда большого не составит, а мне камень с души.

    Статского советника долго уговаривать не пришлось. Задачка выглядела несложной, но любопытной.



    2


    Начал, естественно, с допроса егеря, для чего пришлось наведаться в Звенигородский уезд.

    Разговор происходил прямо на месте трагедии — оно и нагляднее, и от чужих ушей подальше.

    Антип Сапрыка, степенный мужик лет пятидесяти, неторопливо показывал:

    — Молодой барин, что выпимши был, вон там стоял. А высокий, с усами, чуть спереди. Как наши то зашумели и глухарь пошёл, молодой на шажок вот этак назад отсеменил, и, гляжу, целит из двустволки прямо в затылок. А высокому невдомёк — шею вытянул, глухарей ждёт. Только я крикнуть хотел: «Барин, ружьё повыше подымите!» — ба бах! И кончено. Я обмер весь. Ох, думаю, беда какая. Что натворил, пьяная башка, кривые руки! Только гляжу — не шибко то он и пьяный. Поглядел по сторонам, сторожко так. Меня не приметил, я вот тут за сосной стоял. Кругом пальба, все по глухарям содют, а он, убивец то, на корточки присел, покойника туда сюда пошевелил и только после кричать начал. Всё так и было, ваше благородие. Как на духу говорю.

    И видно было, что, действительно, говорит правду.

    Вопрос у Фандорина возник только один:

    — Что ж вы, Сапрыка, сразу в полицию не заявили, следующего дня дождались?

    Охотник опустил голову, закряхтел.

    — Дык… Дело то страшное. Барское дело. Тут только ввяжись. У него вон ружьё мефертовское, тыщу рублей стоит, сапоги лаковые, часы на золотой цепке. Как накинутся аблакаты, сам заместо его в каторгу пойдёшь… И не донёс бы. Поп заставил. Я к нему, к отцу Константину то, исповедаться пошёл, сдуру: так, мол, и так. А он мне: «Не бери грех на душу, Антип. Стыдно тебе. Езжай, говорит, с утра в город, а я за тебя помолюсь». Ну я и поехал… Попутал меня долгополый. Теперь сам не рад.

    — Нельзя же позволять, чтоб убийство сходило с рук, — рассеянно сказал Фандорин, прикидывая, как действовать дальше.

    Пожалуй, теперь можно было потолковать с Кулебякиным.


    В номере у богатого наследника и вправду оказался фонтан. Мраморный цветок с нагой нимфой стоял прямо посередине гостиной и производил неумолчное журчание, которое уже на второй минуте показалось Фандорину надоедливым.

    Неблагоприятное впечатление произвёл на него и обитатель великолепного чертога, смазливый брюнет лет тридцати с преждевременно пожухшим лицом.

    Афанасий Кулебякин держался с представителем власти развязно, даже нахально, тем более что про показания Антипа Сапрыки ему пока сказано не было.

    — …Да, виноват. Споткнулся на ровном месте, ружьё и выпало. Перебрал коньячковского. Сорокалетний «Мартель», не доводилось пробовать? Угль пылающий, а не напиток. Будто по облаку плывёшь, всё вокруг в блаженном тумане. — Убийца сидел в кресле нога на ногу, побалтывая расшитой туфлей, и даже не пытался делать вид, будто потрясён случившимся. — Что ж поделаешь? Не повезло. Фатум, судьба. Минувшей зимой, на великокняжеской охоте, граф Вреде кавалергарда Салтыкова так же вот продырявил. Не читали? Графу церковное покаяние присудили. Я тоже покаюсь, а как же. — Кулебякин размашисто перекрестился. — Десять пудовых свечей поставлю. И тем не ограничусь, слово благородного человека. Говорят, покойник, даром что князь, но доходишко имел небольшой. Собираюсь вдове во искупление трагического недоразумения преподнести тысячонок двадцать тридцать. Как по вашему, примет? Думаю, непременно. Конечно, аристократическая спесь и всё такое, но ведь, согласитесь, сумма. В её положении особенно привередничать не…

    Здесь Фандорин его и огорошил — перебил на середине фразы:

    — Есть свидетель, который видел, как вы прицельно выстрелили князю в голову.

    И сцепил пальцы, наблюдая за реакцией собеседника. Кулебякин поперхнулся, заморгал, ногой болтать перестал, выпрямился в кресле.

    — Свидетель? — насторожённо спросил он. — Не может быть.

    Встревожен, но не чрезмерно, был вынужден констатировать Эраст Петрович.

    — В десяти шагах слева от вас, за д деревом, стоял один из егерей.

    Подозреваемый снова откинулся назад и беззаботно махнул рукой.

    — А а, велика птица. Примерещилось вашему егерю на похмельную голову. Или же узнал, что я богат, и желает повымогательствовать. Экое удумал! С какой стати я буду едва знакомому человеку два ствола дроби в голову всаживать?

    А вот на это статскому советнику ответить было нечего.

    Судя по первым сведениям, которые удалось собрать об Афанасии Кулебякине, версия о преступлении страсти представлялась маловероятной. Не того склада личность. Радостей плоти не чужд, и даже весьма, но предпочитает пылкой любви покупную и, судя по отзывам, вообще придерживается самых цинических воззрений в отношении прекрасного пола. Такие не убивают из ревности или в отместку за оскорблённую женскую честь.

    В общем, встреча у фонтана ничего полезного расследованию не принесла.

    Кроме, пожалуй, одного: у Эраста Петровича сложилось твёрдое убеждение, что Кулебякин, в отличие от егеря, врёт. Князя он убил не случайно, а преднамеренно, на холодную голову.

    Но, действительно, чего ради?

    В каких случаях один человек умышленно убивает другого? Как говаривал покойный Ксаверий Грушин, первый наставник Эраста Петровича в сыскных делах, «либо асть, либо ысть, либо есть, либо ость», то есть, должна присутствовать страсть, корысть, месть или опасность. Но как Фандорин ни искал, никакого намёка ни на один из четырёх основных мотивов не прослеживалось.

    Среди людей иногда встречаются выродки, получающие удовольствие от самого акта убийства, особенно если имеется шанс остаться безнаказанным. Этот род психического недуга бывает свойственен двум человеческим типам: кто пролил много крови на войне либо же кто с раннего детства имел болезненную страсть к мучительству. Однако Афанасий Кулебякин не то что на войне, но и на военной службе не бывал. И, судя по сведениям, присланным из санкт петербургской полиции в ответ на подробнейший, разбитый по пунктам запрос, никаких садических наклонностей за молодым человеком не отмечалось. Оказалось, что органам правопорядка Кулебякин хорошо известен, ибо и дебоширил, и необеспеченные векселя подписывал, и в долговой яме сидел. Но проституток кнутом не хлестал, прислугу не бил, ни в каких несчастных случаях со смертельным исходом прежде замешан не был. Столичный следователь, старый товарищ Эраста Петровича, даже опросил соучеников по гимназии — нет, Кулебякин и мальчиком кошек не мучил, собак не вешал, крыс на огне не поджаривал. Ну, был озорник, любил приврать, в четвёртом классе приклеил учителя рисования к стулу. Но ничего патологически жестокого в характере Афанасия не прослеживалось.

    И сделалось Фандорину ясно, что придётся ехать в Петербург, заниматься господином Кулебякиным всерьёз.



    3


    После двух дней пребывания в столице статский советник знал об объекте всё, что только возможно.

    Правду сказать, биография молодого человека ничего интересного собою не представляла. Гимназию не окончил — отчислен за неуспевание и дурное поведение. Безуспешно служил в шести разных местах, куда попадал по протекции дяди, всё пытавшегося сделать из шалопая положительного члена общества. Нигде долго не удерживался, отовсюду вылетал со скандалом. В конце концов Кулебякин старший махнул на племянника рукой, перестал им заниматься и в последнее время частенько поговаривал, что хочет переделать духовную — завещать все огромное состояние на нужды благотворительности. Говорить говорил, но исполнить своё намерение не торопился, ибо человек был не старый и ещё собирался пожить.

    Но судьба распорядилась по своему. Тому две с небольшим недели ужинал он в Яхт клубе с компанией знакомых. Внезапно почувствовал себя плохо, лишился чувств и по дороге в больницу скончался. Причина смерти — паралич сердца.

    Так так, сказал себе Эраст Петрович. Стал копать глубже.

    Выяснилось непонятное обстоятельство — вскрытие тела не производилось. Это при скоропостижной то кончине? Странно.

    Однако при чтении протокола, составленного по горячим следам квартальным надзирателем, выяснилось, что среди собутыльников миллионера был известный доктор Буквин, профессор медицины, светило кардиологии. Он пытался оказать умирающему помощь, а когда Кулебякин старший испустил дух, констатировал все признаки разрыва сердечной мышцы. Квартального, разрешившего предать тело земле без вскрытия, можно понять: более авторитетной экспертизы ни в каком полицейском морге не сделают.

    А вот командированный из Москвы чиновник позволил себе в этом усомниться. Заручившись санкцией прокурора, произвёл вскрытие свежей могилы, эксгумацию.

    И что же? Патологоанатомическое исследование обнаружило в тканях покойного сверхвысокое содержание синильной кислоты.

    Отравление!

    Обер полицеймейстеру Шуберту полетела телеграмма:


    «Кулебякина из под домашнего ареста не отпускать. Намерен произвести следственный эксперимент.

    Фандорин».



    4


    Итак, за неделю до того, как Афанасий Кулебякин застрелил на охоте князя Боровского, произошло другое убийство — на сей раз имевшее для наследника самую прямую выгоду.

    Синильная кислота в большой дозе — яд довольно быстрого действия. Поскольку дядя почувствовал себя плохо в самом конце неторопливого товарищеского ужина, предположить, будто племянничек подсыпал отраву ещё дома, было невозможно. Да и, как выяснилось, непутёвого молодого человека туда давно уже и на порог не пускали. В ресторане Афанасия тоже не было. Более того, он имел надёжное алиби: за три дня до дядиной смерти угодил в долговое отделение — кредиторы засадили. И неизвестно, сколько проторчал бы за решёткой, ибо дядя выкупать его не собирался.

    Чтобы разрешить загадку, и понадобился эксперимент.

    Эраст Петрович решил детально восстановить картину злополучного ужина. Присмотреться к профессору Буквину, к прочим знакомым покойного, к прислуге. Последняя была у статского советника на особенном подозрении. Не подкуплена ли? Повару, а пуще того официанту было бы нетрудно подложить в вино или кушанье отраву.

    Если дядю, пускай, чужими руками, убил Кулебякин, можно предположить и причину второго убийства на охоте, правда, довольно причудливую, но не фантастическую. В криминальной практике подобные случаи изредка встречаются, а Фандорину на его сыскном веку попадались мотивы и подиковинней.

    У человека, который удачно провернул ловко задуманное убийство, может возникнуть ощущение своего всемогущества, превосходства над жалким, тупым, законопослушным стадом. Он чувствует себя тайным повелителем мира, закулисным вершителем судеб, упивается своей воображаемой властью. Это очень сильное чувство, требующее постоянной подпитки. Я могу сделать всё, что пожелаю, закон против меня бессилен, говорит себе маньяк. И оставляет адскую машину в людном месте, твёрдо зная, что его никогда не найдут, потому что кинутся искать террористов. Или, мефистофельски посмеиваясь, капает на рауте яду в один из стоящих на подносе бокалов — просто чтобы посмотреть, кого из гостей выберет Рок.

    С этой безумной позиции, наверное, было бы головокружительным удовольствием среди бела дня застрелить в упор малознакомого человека, да ещё князя, и выйти сухим из воды. Если не удастся доказать злой умысел, убийца, действительно, отделается пустяками. Страшно вообразить, какое развлечение он себе придумает в следующий раз.

    Случай на охоте выглядел бесперспективным. Вердикт суда можно было предугадать заранее: выслушав подзащитного и единственного свидетеля, председательствующий распорядится прекратить дело за недоказанностью, применив к обвиняемому беззубую юридическую формулировку «оставить в подозрении». А ещё вернее, Кулебякин потребует суда присяжных, и краснобаи адвокаты обеспечат ему полное оправдание.

    Нет нет, возможность разоблачить убийцу имелась только здесь, в Петербурге, и Фандорин твёрдо вознамерился этот шанс не упустить.


    Поскольку после эксгумации дело приняло нешуточный оборот, никто из трёх выживших участников роковой трапезы артачиться не посмел, хоть люди были солидные, занятые.

    Директор банка Франк отменил заседание правления. Тайный советник Любушкин перенёс служебную командировку. Профессор Буквин и вовсе специально приехал из Москвы, ибо жительствовал на два дома и два города — консультировал и оперировал то в первой столице, то во второй.

    Повар и официант, разумеется, были те же.

    Расселись, причём Фандорин занял место покойного. Дело шло очень медленно, потому что следователь настаивал на восстановлении полнейшей картины ужина, вплоть до мелочей, и участники то и дело вступали в спор.

    — Нет, позвольте, ваше превосходительство, — говорил банкир, — я отлично помню: сначала вы откушали борщок, а потом уж отведали расстегай.

    Особый человек, приставленный к кухне, следил за действиями повара, который должен был приготовить точно такие же блюда.

    Ещё один агент тенью следовал за официантом.

    У статского советника создалось впечатление, что проще всего подложить отраву было в рябиновую настойку — горечь заглушила бы привкус яда. Однако свидетели в один голос утверждали, что Кулебякин спиртного не пил.

    Восстановили содержание застольных разговоров, но и там зацепиться было не за что. Ужин был устроен в честь Буквина, который намеревался вступить в клуб. Члены правления Франк и Любушкин знали доктора с давних пор, староста видел профессора впервые. Говорили о парусах и моделях яхт, о винах, о русском займе во Франции, о здоровье (это уж всегда так, если кто нибудь из присутствующих медик). Ни ссор, ни споров не было.

    Эраст Петрович внимательно наблюдал, слушали всё больше мрачнел. Неужто эксперимент затеян впустую?

    Последний удар статскому советнику нанёс доктор. Это произошло, когда официант принёс блюдо с сушёными фруктами и поставил подле Фандорина со словами:

    — Оне потребовали с, перед стерлядочкой.

    Тут профессор как стукнет ладонью по столу, как закричит:

    — Отравление синильной кислотой, сказали вы? — Все даже вздрогнули. — Ну конечно! Ах, какая непростительная ошибка для врача с тридцатилетним стажем! Слишком уж похожи симптомы: острая боль вот здесь, головокружение, тошнота, затем прореженное дыхание, мучительная одышка, а вскоре остановка сердца. Если учесть, что во время ужина Иван Дмитриевич жаловался мне на грудную жабу… Ладно, что оправдываться — ошибся в заключении, виноват. И на старуху бывает проруха. Я, собственно, хотел не про это! Господа, никакого отравителя не было! Вы помните, как покойный староста попросил принести ему абрикосы?

    Буквин показал на блюдо.

    — Да, таково было его обыкновение, — сказал банкир. — Иван Дмитриевич перед горячими блюдами всегда просил сушёных абрикосов. Поставит рядом с собой и кушает на свой особый манер: ест одни ядрышки из косточек, а мякоть откладывает,

    — Точно так с, — подтвердил официант. — У нас все привыкли. Самое малое фунта по три зараз отведывал — это ежели на полный вес считать. По косточкам, конечно, меньше выходило.

    — П позвольте, какое это имеет отношение к делу? — недоуменно посмотрел на светило кардиологии Фандорин.

    Тот рассмеялся:

    — Самое прямое. Известно ли вам, сударь, что в сердцевине всякого абрикоса содержится синильная кислота? В очень малом количестве, так что отравиться почти невозможно, для этого надобно несколько сотен ядрышек съесть. Но иногда, очень редко, попадаются аномальные косточки, в которых концентрация синильной кислоты многократно превышена. Я потому про это знаю, что во время Турецкой войны у меня один санитар вот так наелся косточек и очень сильно отравился — еле откачали. А будь сердце послабее, умер бы.

    — Верно! — всплеснул руками тайный советник. — Помните, господа? Он одну проглотил и сморщился весь, говорит: «Фу, горькая какая!»


    Назад в Москву статский советник возвращался несолоно хлебавши. Внутреннее убеждение в виновности Афанасия Кулебякина не то чтобы исчезло, но сильно поколебалось. Ведь ни улик, ни зацепки. К смерти дяди, выходит, непричастен. Так, может, и князя Боровского застрелил без умысла? Егерь говорит: сначала огляделся и труп осмотрел, и лишь потом кричать начал. Ну и что с того? Это, может, от пьяного отупения или, наоборот, от крайней потрясенности. Человек в таком состоянии подчас ведёт себя очень странно, особенно если поглядеть со стороны…

    Купе было двухместное.

    Напротив угрюмого Фандорина сидел полный мужчина с эспаньолкой. В начале пути он как то назвался, но Эраст Петрович из за рассеянности и печальных мыслей пропустил мимо ушей. Кажется, адъюнкт. Или приват доцент? Неважно.

    Адъюнкт доцент был тоже печален, всё помалкивал и чему то вздыхал. Но, в конце концов, поддался таки извечному русскому соблазну пооткровенничать со случайным попутчиком.

    Начал со слов:

    — Я вижу, вы тоже пребываете в минорном расположении духа?



    5


    Четырьмя неделями ранее в том же самом купе состоялся разговор, начавшийся удивительно сходным образом.

    Из Москвы в Петербург ехали двое не знакомых между собой мужчин, оба с кислыми физиономиями. Поначалу молчали. Потом один, постарше годами, вдруг посмотрел на попутчика и сказал:

    — Э, милостивый государь, вижу по вашему лицу, что и у вас на душе кошки скребут. Не угодно ли бодрящего напитку?

    Он открыл саквояж, где имелось уютное отделение для каждого предмета: туалетных принадлежностей, стаканчиков, щёточек, каких то бутылочек, меж которыми отыскалась и фляжка коньяку. Сразу было видно, что человек это обстоятельный, аккуратный, привыкший к разъездам.

    Молодой охотно составил ему компанию. Первую выпили не закусывая (или, как выразился пожилой, «а капелла»), секундировали под лимончик, терцировали под шоколад, квадрировали под сигару, а там и фляга опустела.

    Захмелев не столько от количества выпитого, сколько от стремительности процесса, пожилой внезапно спросил:

    — Скажите, вам хотелось когда нибудь убить человека? Люто, до дрожи в пальцах, до зубовного скрежета?

    Молодой, вздрогнув, посмотрел на собутыльника с испугом:

    — Как странно, что вы об этом… Я как раз сейчас…

    И не договорил.

    Но пожилой не придал значения, ему хотелось выговориться самому.

    — Я расскажу… — Он перегнулся через столик, его холёное лицо всё будто ходило волнами. — Я должен хоть кому то. Жжёт изнутри.

    И сбивчиво, лихорадочно начал:

    — Господи, как же я его ненавижу! Эту глупую, смазливую рожу, этот победительный взгляд! Как она могла! С её целомудренностью, с её тонко чувствующей душой!

    Ничего особенно увлекательного в его рассказе не было: обычная история немолодого мужчины, имевшего глупость жениться по сумасшедшей любви на юной барышне. Разумеется, со временем она полюбила другого — какого то московского красавца с репутацией записного сердцееда.

    — Она ни в чём не виновата, — убеждал пожилой слушателя, который внимал ему с напряжённым вниманием. — Это всё он, сатана искуситель. О, если бы он взял и издох! А ещё лучше, если б я мог его убить собственными руками! Но только чтоб мне ничего за это не было! — лепетал пассажир, сам не замечая, как по его лицу текут слёзы.

    Здесь молодой прервал скучную исповедь рогоносца.

    — Послушайте, — сказал он, оглянувшись на дверь и понизив голос. — Нас свела сама судьба. Вы можете избавиться от своего обидчика. И вам ничего за это не будет. Честное слово.

    — Зачем вы издеваетесь над человеком, обезумевшим от горя? — скорбно вопросил пожилой. — Это жестоко.

    — Я не издеваюсь! — Молодой так разволновался, что едва удерживал дрожь. — Вы слушайте, не перебивайте! Соблазнителя вашей жены убью я. А за это вы убьёте человека, который мешает жить мне! Моего дядю, жадного и бессердечного Гобсека! Мы с вами поможем друг другу! Вы получите назад свою жену, а я стану богат.

    — Это вы под воздействием коньяку говорите, а потом протрезвеете и откажетесь, — подумав, заметил пожилой. — Что такое жажда богатства по сравнению с мукой оскорблённого сердца? Добро б вы ещё умирали с голоду, а то едете первым классом, бриллиантовая вон заколка.

    Молодой выдернул из галстука заколку, в сердцах швырнул на стол.

    — Мишура всё это, вечная жизнь в долг! Бриллиант завтра будет в ломбарде — иначе сидеть мне в долговой яме. Вы мне верьте, я не пьян. И, если дам слово, не отступлюсь. Убивая вашего врага, я буду воображать, что это мой драгоценный дядюшка. А вы представьте, что мой дядя — это ваш оскорбитель. Да только постойте, — в свою очередь усомнился он, окинув взглядом мирную внешность собеседника. — Вы способны ли на убийство?

    — У меня выбора нет. Иначе с ума сойду или руки на себя наложу… Мне нравится ваша идея. — Пожилой с каждой минутой делался все спокойней, его голос звучал уверенно. — Это будет идеальное двойное убийство. Нечто подобное описано в одном американском романе, не припомню названия. Никаких мотивов, никакой связи между преступником и жертвой. Князь не знает вас, ваш дядя не знает меня. Если кто то из нас и попадёт под подозрение, умышленность убийства не будет доказуема. Вероятность провала — одна десятая процента, при каком нибудь уж особенно неудачном стечении обстоятельств. При таких шансах я готов рискнуть. А вы?

    Вместо ответа молодой протянул ему руку. Последовало крепкое пожатие.

    — Тогда рассказывайте про вашего дядю. — Пожилой открыл записную книжку. — Образ жизни, привычки. Особенно в еде. Я, знаете ли, врач, мне проще всего прибегнуть к помощи яда. Что ваш дядя любит есть?

    — Чёрт его знает. Хотя постойте. Старый дурак обожает абрикосовые косточки. Если нет щипцов — прямо зубами разгрызает. Смотреть противно: разломит ягоду, сунет лоснящимися пальцами косточку в рот…



    6


    Приват доцент (всё таки не адъюнкт) долго терзал Фандорина смертельно скучной историей об интригах на кафедре богословия. Эраст Петрович делал вид, что слушает, перебирая пальцами камешки своих китайских чёток.

    На втором часу драматического рассказа статский советник почувствовал, что его неудержимо клонит в сон. На миг провалился — и тут же вскинулся от дробного звука. Это из руки выскользнули и упали чётки.

    Пришлось лезть под столик и шарить по не слишком чистому полу.

    — Ч черт, не видно! — выругался Фандорин. — Не могли бы вы подать мне спички?

    Проклятые чётки умудрились отлететь в самый угол. Лежали, тускло отсвечивая зелёными шариками.

    Когда Эраст Петрович взял их, в щели плинтуса блеснула ещё какая то искра, да поярче, чем нефрит.

    — Глядите, заколка, — показал Фандорин попутчику свою находку. — Кто то из пассажиров обронил. Нужно отдать кондуктору.

    — Позвольте ка… — Приват доцент взял безделицу, повертел, рассмотрел на свет. — Кондуктору нельзя. Это настоящий бриллиант. Сотен пять стоит. Кондуктор, шельма, уворует. Нужно вот что, — он вернул статскому советнику заколку. — На Николаевской дороге заведено имена пассажиров первого класса записывать в путевую книгу, она хранится у начальника поезда. Именно на подобный случай — если по прибытии обнаружат в купе забытую либо потерянную вещь. Я в январе ехал, обронил на пол папку с лекциями. Спохватился уже дома, думал, не сыщу. Что вы думаете? Вернули. По железнодорожным правилам записи о проезжающих хранятся целый месяц.

    — Так что, начальнику поезда отдать? — подавив зевок, спросил Эраст Петрович.

    — И ему не нужно. Слаб человек. — Богослов поднял палец, давая понять, что уж кто кто, а он людскую природу знает. — Сказано: не вводи во искушение. Лучше попросите у начальника путевую книгу и посмотрите, кто в нашем купе за последний месяц ездил. Пускай вам списочек сделают. А опросом этих лиц займётся полиция.

    — Хорошо. Так и с сделаю, — вздохнул Фандорин.

    — Истинно благородно, по христиански поступите. Не то что наш драгоценный отец проректор, который, представьте себе, вызывает меня и говорит, — вернулся к своему тягучему повествованию приват доцент.


    ЧАЕПИТИЕ В БРИСТОЛЕ



    Игра «футбол», о которой Фандорин столько слышал от знакомых британцев, оказалась ужасной дрянью. Не спорт, а какая то классовая борьба: толпа людей в красных джерси кидается на толпу людей в белых джерси, и было б из за чего, а то из за надутого куска свиной кожи. Настоящее спортивное состязание, будь то бокс, лаун теннис или велосипедная гонка, является преемником рыцарского турнира. В футболе же двое или трое запросто нападали на одного. Какая уж тут рыцарственность! И зрители соответствующие. Орут, жестикулируют, вскакивают на скамейки. Будто не англичане, а какие то папуасы.

    Оставшись в глубоком убеждении, что у этой забавы нет будущего, Эраст Петрович ушёл со стадиона, так и не выяснив, попадёт ли местная команда в какую то Западную Лигу, кого бы сия последняя ни объединяла.

    На самом деле беглого московского чиновника расстроило не состязание, а чувство абсолютного, глухого одиночества, охватившее его среди этого многолюдного скопища.

    Разумеется, он привык существовать сам по себе, но тут сошлось одно к одному: чужая страна, незнакомый город, крах всего прежнего жизнеустройства, полная неясность будущего, да ещё унизительное безденежье — состояние, от которого Фандорин давным давно отвык.

    Власти грубить не надо, вот что. Особенно если живёшь в России. Ещё два месяца назад был влиятельной персоной, без пяти минут московским обер полицеймейстером, а теперь не поймёшь кто. В тридцать пять лет изволь начинать все заново.

    Что новую жизнь следует начинать в Новом Свете, подразумевалось как то само собой. Где ж ещё? Но сначала до Америки нужно было добраться.

    Пока что опальный статский советник торчал в Бристоле, откуда в Нью Йорк ходили корабли пароходной компании «Сити лайн», и уже третью неделю дожидался своего слугу японца.

    Из Первопрестольной пришлось уносить ноги в один день, не дожидаясь ответа на прошение об отставке. Жалования и наградных более не будет, капиталов на службе Эраст Петрович не нажил, из имущества же владел лишь небольшим домом на Малой Никитской — его то и должен был продать Маса. Денег хватит на пару лет, а за это время можно выучиться новой профессии. Например, инженерной.

    Другой, более простой путь к финансовой независимости лежал через Висбаден или Монте Карло. Фандорину с его феноменальной везучестью к любым games of chance1, вероятно, хватило бы одного дня у рулеточного стола, чтобы навсегда избавиться от забот о хлебе насущном. Мешало чувство, что это будет нечестно. К своему непонятному дару Эраст Петрович привык относиться с некоторой стыдливостью, без крайней необходимости старался его не использовать и уж во всяком случае не имел намерения поступать к Фортуне в альфонсы.

    Ну а коли так, приходилось ездить на конке, курить по полсигары в день и жить не в «Ройял отеле», а снимать комнату с завтраком и чаем за фунт, два шиллинга и шесть пенсов в неделю.

    Район, правда, был очень приличный — собственно, лучший в городе. Расположенный на холме, он весь состоял из особняков, в архитектурном смысле пресноватых, но зато окружённых чудесными садами. Через неделю бывшего статского советника уже тошнило от прогулок по ухоженным паркам и от лицезрения единственной туземной достопримечательности — стосаженного подвесного моста через реку Эйвон.

    Было начало апреля. На деревьях поблёскивали новорождённые листочки, газоны сияли невыносимо зелёной травой, а Эраст Петрович расхаживал среди этого великолепия с совершенно ноябрьским выражением лица.

    Единственной отдушиной для изгнанника были ежевечерние чаепития с квартирной хозяйкой мисс Палмер.


    А ведь при первом знакомстве она показалась ему совершенно выжившей из ума.

    Дверь открыла сухонькая, фарфоровая старушенция. Услышав, что посетитель явился по объявлению в «Вестерн дейли пресс», поправила очочки, поглядела на высокого брюнета бледно голубыми глазками и осторожно спросила:

    — Играете ли вы, сэр, на губной гармошке?

    Фандорин, уже привыкший к английским чудачествам, покачал головой. Тогда пожилая леди задала второй вопрос:

    — Но вы, должно быть, участвовали в обороне Хартума?

    Откашлявшись, чтобы подавить раздражение (всё таки дама), Эраст Петрович сдержанно заметил:

    — Если вы сдаёте комнату только защитникам Х Хартума, играющим на губной гармошке, следовало бы указать это в объявлении.

    Он так и знал, что визит закончится впустую. Фандорину уже дважды отказывали, узнав, что он иностранец, а те дома были попроще этого — с собственным парком и гербом на кованых воротах: массивный медведь под графской коронеткой. Нечего было и карабкаться в этот аристократический Клифтон.

    — Добро пожаловать, сэр, — сказала старушка, пропуская его в прихожую. — Вы, я полагаю, из России? Я сразу должна была понять. Офицер или военный чиновник?

    До сего момента Эраст Петрович пребывал в уверенности, что изъясняется на английском без акцента, и расстроился.

    — Вы это поняли по произношению?

    — Нет, сэр. По выражению лица и осанке. Видите ли, я была сестрой милосердия под Севастополем и видела немало ваших соотечественников. Один пленный капитан даже был ко мне неравнодушен. Это несомненно объяснялось тем, что рядом не было других женщин, — скромно добавила она. — В любом случае, его ухаживания не имели последствий.

    Увядшие щёчки квартирной хозяйки слегка порозовели от воспоминания, и, благодаря безымянному капитану, который сорок лет назад пофлиртовал с англичанкой, Фандорин наконец обрёл кров.

    — Я занимаю в особняке лорда Беркли только этот маленький флигель, здесь даже нет кладовки. Но ведь у вас багажа мало? — вновь угадала старушка.

    Со временем обнаружилось, что мисс Палмер вообще отличается редкостной наблюдательностью и проницательностью. Нашлось объяснение и странным вопросам, с которых началось знакомство.

    Дело в том, что сдавать комнату она решила недавно, и с первыми двумя жильцами ей ужасно не повезло. Один всё время дудел в губную гармошку, другой же страдал ночными кошмарами после резни, свидетелем которой он оказался в Хартуме в 1885 году. Каждую полночь квартирка оглашалась дикими воплями «Исса пфуй!» и «Аллах Акбар!» — это бедняга, чтобы спастись от кривых ножей, вновь и вновь отрекался от Иисуса Христа.

    Каждый вечер с пяти до шести мисс Палмер поила постояльца чаем. Заваривала почтенный напиток некрепко, да ещё портила молоком, испечённые ею крекеры крошились в руках и прилипали к зубам, но зато беседовать со старой леди было одно удовольствие — Эраст Петрович старался эти чаепития не пропускать.

    Свою историю хозяйка рассказала ему в первые же дни.

    Ей выпала печальная и красивая судьба, к сожалению, не столь редкая у истинно благородных женщин.

    Своих родителей Дженнет Палмер не помнила, да можно сказать, что и не видела. Её отец, драгунский субалтерн, пал при Ватерлоо. Он незадолго перед тем женился, вдове едва сравнялось восемнадцать. Она вынашивала дитя, и горестная весть вызвала у несчастной преждевременные схватки. Спасти роженицу не удалось. Девочке, появившейся на свет при столь грустных обстоятельствах, все тоже сулили скорую смерть, но малютка каким то чудом зацепилась за жизнь. Её взял на воспитание лорд Беркли, полковой командир убитого субалтерна, и воспитал вместе с собственными детьми. Дженнет была признательна своему благодетелю, и когда того хватил удар, осталась при паралитике, чтобы скрасить своим присутствием остаток его дней — есть же, в конце концов, долг благодарности.

    «Остаток дней» растянулся чуть не на двадцать лет. Мужчина, который любил Дженнет, сначала восхищался её самоотверженностью и обещал ждать, сколько понадобится, но всякому терпению есть предел. Когда же мисс Палмер, наконец, похоронила старого лорда и обрела свободу, возраст замужества миновал.

    Правда, граф завещал ей значительную часть своего состояния, но родные дети затеяли оспаривать духовную через суд. Вряд ли им удалось бы выиграть процесс, ибо последняя воля была оформлена безупречнейшим образом, но новоявленная наследница сама отказалась от свалившегося на неё богатства — сочла эту награду незаслуженной. Ведь она всего лишь сделала то, что должна была сделать.

    Старший сын покойного, нынешний лорд Беркли, горячо поблагодарил мисс Палмер и предоставил в её пожизненное пользование флигель родового бристольского дома.

    Однако с тех пор миновало больше сорока лет. Лорд, как в своё время его отец, перенёс удар и, лишившись рассудка, угасал где то в задних комнатах особняка, а его потомство уже не помнило, с какой стати пристройку занимает какая то никому не нужная старуха.

    — Кто бы мог подумать, что я проживу так долго? — вздыхала старая дама. — Мой отец, бедный мальчик, дорого обошёлся короне. Сам то он прожил на свете неполных двадцать два года, а его дочь получает пенсию уже три четверти века.

    Пока мисс Палмер жила на иждивении полковника, сиротская пенсия накапливалась в банке, и теперь процентов от этого маленького капитала старушке кое как хватало — при её микроскопических потребностях и виртуозной экономии. Если б только не враждебность обитателей главного дома! Они всеми силами старались выжить докучную жилицу со своей территории, делая её существование все более невыносимым.

    Ей не могли помешать гулять по саду (такое право было специально оговорено в документе о пожизненном проживании), однако запретили пользоваться воротами, так что приходилось выходить на улицу через заднюю калитку. Заставили избавиться от кошки, которая прожила в квартирке пятнадцать лет. Были и другие притеснения.

    В конце концов у мисс Палмер возник план: найти дополнительный источник дохода и купить домик в деревне, где нибудь близ Эксмура — чтоб каждое утро, проснувшись, смотреть на море.

    Потому то и было дано объявление в «Вестерн дейли пресс». Пускай не очень повезло с первыми квартирантами, пускай накопить пока удалось всего тридцать фунтов — то есть десятую часть требуемой суммы, но старая леди не унывала.

    Эта твёрдость духа, да и сама способность строить долгосрочные планы в семидесятишестилетнем возрасте вызывала у Фандорина искреннее восхищение, к которому вскоре прибавилось глубочайшее сочувствие — для этого достаточно было поглядеть на соседей мисс Палмер.

    Новый квартирант столкнулся с ними в один из первых же дней, когда вышел пройтись по саду — прекрасно ухоженному, с мощёными дорожками, мраморными статуями и нарядными беседками.

    Эраст Петрович стоял перед вербой, испытывая все те чувства, какие положено испытывать русскому человеку, разлучённому с родиной, при виде этого пушистого куста. Примерно такие же эмоции вызывают рябина и берёза, но их видно во всякое время года, вербу же городской человек способен распознать лишь в начале весны. Тем сильней царапает душу ностальгия.

    Именно по причине этого многократно воспетого поэтами, но в сущности весьма неприятного чувства Фандорин взглянул на появившуюся из за угла группу людей несколько увлажнённым взором и даже улыбнулся, словно извиняясь за свою глупую сентиментальность.

    Очевидно, улыбка была воспринята как заискивание. Вся довольно многочисленная компания, вне зависимости от пола и возраста, уставилась на незнакомца с холодным недоумением.

    — А, — молвил пожилой господин с надутыми щеками, нисколько не понижая голоса. — Это, вероятно, очередной occupant флигеля.

    — Indeed1, — покивал второй джентльмен, судя по воротничку принадлежавший к духовному сословию, в остальном же вылитая копия первого, разве что чуть меньшего размера и не столь тронутая временем.

    Сведений, полученных от мисс Палмер, было достаточно, чтобы понять, кто здесь кто. Старший брат — лорд Дэниэл Линн, наследник старого графа Беркли. Священник — второй из сыновей, преподобный Мэтью Линн. Брюнетка с кислой физиономией и двое таких же кислолицых подростков, занимающие правый фланг — жена и сыновья лорда Дэниэла. Блондинка с кислой физиономией и две маленьких скучных девочки по левому флангу — семейство преподобного.

    Все Линны (таково было родовое имя лордов Беркли) съехались в своё фамильное гнездо, чтобы отметить восьмидесятилетие патриарха. На семейной прогулке недоставало лишь третьего брата, достопочтенного Тобиаса Линна, которого мисс Палмер называла the black sheep of the family2.

    — Кто нибудь должен положить этому конец, — сказала леди Линн, с ужасом разглядывая Эраста Петровича, хотя, казалось бы, чему тут ужасаться? Элегантный, безукоризненно одетый джентльмен, с бледно лиловой фиалкой в петлице; в руке бамбуковая тросточка.

    Он посмотрел сквозь этот паноптикум, сделав вид, будто улыбается вовсе не им, а так, вообще, весеннему солнцу, и хотел пройти мимо, но здесь из за кустов появился отставший член семейства — как и рассказывала мисс Палмер, в сопровождении экзотического спутника.

    Причина, по которой младший сын лорда Беркли остался холостяком и закончил военную службу всего лишь капитаном, легко угадывалась без дедуктивного метода. Паршивая овца аристократического семейства и выглядела паршиво: глаза мутные, фамильные пухлые щёки в сетке красных прожилок, сюртук обсыпан сигарным пеплом.

    Однако Фандорин смотрел не на Тобиаса Линна, а на роскошного зверя, которого достопочтенный вёл на поводке. Это был африканский леопард. Квартирная хозяйка слышала от дворецкого, что капитан никогда не расстаётся с хищником, повсюду возит с собой. Ещё она слышала, что на ночь зверя приковывают цепью к решётке Чугунной Беседки, и выходить в сад перестала. У мисс Палмер было подозрение, что свирепого африканца доставили в Беркли хаус с одной единственной целью: напугать жительницу флигеля до смерти.

    Но Эрасту Петровичу леопард не показался страшным. Да, у него были немигающие глаза прирождённого убийцы, крадущаяся поступь, а из под мягкой губы будто ненароком блеснул кончик острого клыка, но красота огромной жёлто чёрной кошки заставляла забыть об опасности. Широкий ошейник из алого бархата, украшенный сверкающим стразом, и золотая цепь, крепко сжатая в руке капитана, довершали великолепие картины.

    — Вот, Тобиас, полюбуйся. — Лорд Дэниэл подбородком указал на Фандорина. — Она превратила наш сад в проходной двор.

    Младший брат недобро усмехнулся и издал странный свистящий звук, от которого шерсть у леопарда встала дыбом, голова припала к земле, а устремлённые на Эраста Петровича глаза вспыхнули огоньками.

    Племянники и племянницы капитана отскочили подальше, да и обе леди на всякий случай попятились.

    — Скалпер не любит, когда вокруг шляются посторонние, — процедил Тобиас Линн. — Недавно он оскальпировал воришку, забравшегося в мой дом.

    Он присвистнул ещё раз. Зверь нервно ударил хвостом по земле и оскалил зубы.

    — Не смейте провоцировать животное! — нагло заявил достопочтенный. — Вы все свидетели, этот субъект сам раздразнил Скалпера!

    Святой отец с нехристианской кровожадностью заметил:

    — Вряд ли у тебя будут неприятности с законом, если Скалпер обдерёт наглеца. В конце концов никто не приглашал его в наш сад.

    Когда нападающих больше одного, концентрироваться следует на сильнейшем из них. Поэтому достопочтенного и преподобного Эраст Петрович оставил без внимания, сосредоточившись на звере.

    Человек, некогда обучавший Фандорина науке побеждать любого противника, говорил: «Когда тебе угрожает животное, неважно тигр или змея, первым делом продемонстрируй, что ты не желаешь ему зла, но и не боишься. Не двигайся, сосредоточь всю энергию „ки“ во взгляде. Если запас „ки“ у тебя невелик, ты погибнешь. Если силы достаточно, хищник отступит».

    С полминуты Эраст Петрович проверял на дикой кошке, как у него обстоит дело с запасом «ки». Очевидно, запас имелся — леопард сел, зажмурился и зевнул, хоть достопочтенный непрерывно свистел, будто выкипающий чайник.

    В полном соответствии с правилами боя, после победы над самым сильным противником более слабые сразу присмирели.

    — Вы что то вроде циркового дрессировщика? — презрительно, но уже без вызова пробурчал капитан.

    — Что то вроде.

    Фандорин шагнул вперёд, так что преподобному пришлось подвинуться, а достопочтенному оттащить своего питомца в сторону.

    После этого инцидента никакие цивилизованные отношения с Линнами были невозможны, и, сталкиваясь с кем то из них в саду, Эраст Петрович не раскланивался, а лишь молча уступал путь, если это была дама.

    Леопарда, правда, навещал — по ночам.

    Стоял возле Чугунной Беседки, вдыхая запахи весны. Зверь попеременно то желтел, то зеленел во мраке фосфоресцирующими глазами. Эраст Петрович его не гладил, это было бы фамильярностью, но иногда говорил «кис кис», и тогда африканец по кошачьи урчал.

    Однажды ясной звёздной ночью, каковые в городе Бристоле случались очень редко, Фандорин со Скалпером смотрели вверх, и каждый ностальгировал по небу своей далёкой родины. С леопардом понятно — известно, сколь ослепительны звезды саванн, но Эрасту Петровичу, сыну блеклых северных небес, казалось бы, вздыхать было особенно не по чему. Однако такова уж особенность звёздного неба: у всякого, кто глядит на него, сладко щемит сердце. Возможно, мы и в самом деле родом откуда то оттуда?

    Думать на эту тему было интересно, и, прогуливаясь по тёмному саду, Фандорин ещё некоторое время размышлял о других планетах.

    Луна скрылась за небольшой тучей, звезды вспыхнули ещё ярче; особенно созвездие Большой Медведицы, которое лучше всего наблюдать именно в апреле.

    Эраст Петрович задрал голову и замер.

    Вдруг откуда то сбоку шамкающий голос произнёс:

    — There she waits for me, under the Bear1.

    Вздрогнув, мечтатель обернулся и увидел в густой тени, под кустом, очень старого джентльмена в кресле каталке. Он был укутан пледом, на голове вязаный колпак.

    По головному убору Фандорин и догадался, что перед ним лорд Беркли собственной персоной. Однажды Эраст Петрович уже видел этот колпак в окне большого дома, и мисс Палмер сказала:

    — А вот и бедняжка граф. Смотрит из окошка на волю. Что ему ещё остаётся? Когда то был громогласен, топал ногами так — земля дрожала. Теперь прикован к креслу, и слуга всё время рядом…

    Вот и сейчас из темноты прошелестел тихий голос:

    — Добрый вечер, сэр. — У куста блеснул позумент ливреи. — Меня зовут Джим. У его милости как звёздная ночь, так бессонница. Нипочём спать не желают.

    Эраст Петрович слегка поклонился обоим — лорду и лакею. Хотел сказать старику что нибудь вежливое, но жертва удара смотрела не на него — на Большую Медведицу.

    — Oh yes, right under, — еле слышно произнесли вялые губы.

    Лорд шевельнулся, плед соскользнул с его плеч, и стало видно, что старик пристегнут к спинке и поручням ремнями.

    Вероятно, из предосторожности? Чтоб не упал?


    Сколько Фандорин ни уговаривал свою приятельницу познакомиться со Скалпером, сколько ни приглашал на вечернюю прогулку в сад, мисс Палмер лишь охала и закатывала, глаза. Объяснение могло быть лишь одно — ей просто нравилось самой себя пугать. Ни боязливостью, ни дамской впечатлительностью старая леди не отличалась, а ум у неё был острее бритвы, в чём Эраст Петрович получил возможность убедиться в первый же четверг.

    Дело в том, что по четвергам на чай приходил старинный приятель хозяйки мистер Парслей, дворецкий Беркли хауса. Они знали друг друга лет сорок, и в прежние времена Парслей наведывался во флигель чуть не каждый день, но из за напряжённости, возникшей между обитателями большого дома и мисс Палмер, сократил число визитов до одного в неделю, чтобы соблюсти лояльность по отношению к работодателям. В четверг же у дворецкого был законный выходной. Он передавал все дела помощнику, надевал пиджак и ни в какие хозяйственные дела не вмешивался. С утра читал газету и курил трубку в саду, днём уходил обедать в паб, а ближе к вечеру с полным правом шёл пить чай во флигель.

    Развлечение у мистера Парслея и мисс Палмер было такое: он читал вслух «Стандарт», обычно что нибудь из криминального раздела; она высказывала суждения по поводу прочитанного; дворецкий неизменно с ней соглашался и переходил к следующей статье.

    Например, во время первого чаепития предметом обсуждения стала заметка с броским заголовком:



    СМЕРТЬ В КЛОАКЕ

    Дик Стилет найден. Но где инспектор О'Лири?

    При ежемесячной чистке сточной трубы под Оксфорд стрит рабочие обнаружили труп мужчины, прикованный к лестничной скобе канализационного колодца. Судя по состоянию тела, причиной смерти стало истощение.

    Лицо покойника изъедено крысами, однако по татуировке и шраму на горле удалось установить, что это печально известный Дик Стилет, зарезавший трёх человек в Уйатчепеле. По следу убийцы шёл лучший сыщик Скотленд ярда инспектор О'Лири, который бесследно пропал три с половиной недели назад. Полиция была уверена, что Стилет сумел умертвить своего преследователя, а тело зарыл или бросил в Темзу, однако сегодняшняя находка опровергает эту версию и позволяет надеяться, что доблестный инспектор жив. Во всяком случае, наручники, обнаруженные в зловонном подземелье, принадлежат именно О'Лири.

    Кинжала, которому Дик обязан своим жутким прозвищем, на трупе не найдено. В противном случае прикованный смог бы освободиться, открыв замок клинком. Резонно предположить, что инспектор, задержавший злодея, позаботился и о том, чтоб его обезоружить. Последовательность событий без труда угадывается. О'Лири схватил и приковал злодея к скобе, а затем отлучился по какой то надобности и более не вернулся. Лишённый возможности передвигаться или позвать на помощь, Дик долго и мучительно, две или даже три недели, умирал от голода. Возможность утолить жажду у него была: прямо у его ног проходил жёлоб для сточных вод — питьё мерзкое, но способное восполнить потребность организма во влаге.

    Однако, хоть обстоятельства гибели Стилета более или менее ясны, в этой истории остаются загадки, на которые нет ответа. Почему инспектор О'Лири, имеющий репутацию строгого, но уважающего закон служаки, обрёк арестованного на такую ужасную смерть? И главное: где сам О'Лири?

    Получит ли публика ответ на эти вопросы или они навсегда останутся тайной, как недавнее дело Джека Потрошителя?


    — Сравнили тоже! — фыркнул мистер Парслей, откладывая газету. — Я не сыщик, но догадываюсь, что там произошло. Этот О'Лири, судя по фамилии, ирландец, а раз ирландец, значит, не дурак выпить. Поймал в сточной канаве бандита, обезоружил, сковал наручниками и отправился праздновать, а парня прицепил к железке, чтоб не сбежал. Как умеют праздновать ирландцы, я знаю. Помните Пита О'Рейли, мисс Палмер? Ну того, что был у нас младшим лакеем? Вот и этот инспектор, поди, пьёт неделю за неделей не просыхая. Или просох, сообразил, каких дел натворил, и теперь где нибудь прячется. Вот вам и вся тайна.

    — Неплохая версия, — признала мисс Палмер, подливая гостям чаю. — А что полагаете вы, сэр? Вам это дело тоже кажется менее загадочным, чем история Джека Потрошителя?

    Для Эраста Петровича в истории Джека Потрошителя никакой загадки не было, но говорить этого он, конечно, не стал. Имелось у него и предположение относительно пропажи инспектора ирландца (не Бог весть какой ребус), однако к чему попусту сотрясать воздух? Фандорин сказал лишь:

    — Я немного знаю полицейских. Старый служака нипочём не отправится праздновать, пока не сдаст преступника в участок и не оформит это п протоколом. От этого зависят наградные и продвижение по службе.

    — Ну, тогда я не знаю, — пожал плечами мистер Парслей. — И вправду неразрешимая загадка. Разве что мисс Палмер разгадает.

    Эраст Петрович вежливо улыбнулся, решив, что это шутка.

    Каково же было его удивление, когда старушка, обмакнув в чашку кусочек печенья, заметила:

    — Здесь и разгадывать нечего. Отсутствие стилета все объясняет.

    Именно так считал и Фандорин, с интересом уставившийся на хозяйку.

    — Плюс смрад, — вполголоса прибавил он.

    — Плюс смрад, — согласилась мисс Палмер. — Представляю, какой там ужасный запах, в этой клоаке! Полицейские наверняка закрывали носы платками или чем нибудь в этом роде. Иначе они поняли бы, что в туннеле гниёт не один труп, а два.

    Дворецкий ахнул:

    — Как два?! Откуда?!

    — Дело, очевидно, было так, — как ни в чём не бывало продолжила старая дама. — Инспектор настиг преступника под землёй, завязалась схватка, в которой О'Лири одержал верх. Чтоб перевести дух, он приковал арестованного к скобе. И тут оба совершили по роковой ошибке, стоившей им слишком дорого. Инспектор промедлил с обыском и не обнаружил спрятанный нож. А у Дика не хватило мозгов вообразить последствия того, что он собрался сделать.

    — Что же он такого сделал? — изо всех сил попробовал догадаться мистер Парслей.

    — Выхватил стилет и вонзил его в полицейского по самую рукоятку. Инспектор покачнулся и упал в сточные воды — слишком далеко, чтоб прикованный мог до него дотянуться. Где нибудь там бедный ирландец и лежит. Ну разве что отнесло на несколько шагов в сторону, до первой перемычки.

    — Б блестящая дедукция, — почтительно наклонил голову Фандорин, а дворецкий заторопился домой — писать в «Стандарт» о сенсационном открытии.


    На четвёртой неделе своего бристольского сидения, во вторник, Эраст Петрович, как обычно, вернулся с прогулки к пяти и решил, что сбился со счёта дней — при монотонности его здешней жизни это было бы неудивительно.

    В прихожей стояли кожаные калоши мистера Парслея, из гостиной доносился его густой, с хрипотцой голос, а это могло означать лишь одно: нынче не вторник, а четверг.

    Однако когда Фандорин заглянул в гостиную, то увидел, что на батлере ливрея, что он не сидит, а стоит, да и стол сервирован только на две персоны.

    Потом до слуха вошедшего донеслась странная фраза:

    — Помимо всего прочего, это решило бы проблему домика в Эксмуре — шутка ли, целая тысяча фунтов!

    Выводы напрашивались следующие.

    Сегодня всё таки не четверг. Это раз.

    Случилось нечто экстраординарное. Это два.

    Нужно, не привлекая к себе внимания, подняться в комнату. Это три.

    Но хозяйка уже заметила Фандорина и пригласила к столу. Когда же он пробормотал, что не хочет мешать беседе, мистер Парслей сказал нечто ещё более странное:

    — Какие уж тут тайны, если нынче вечером будет объявление на первой странице «Вестерн дейли»!

    И рассказал следующее.

    Вчера вечером лорд Беркли исчез. Приставленный к нему слуга ненадолго отлучился, а когда вернулся, обнаружилось, что милорд сумел отстегнуться от кресла и пропал. Растяпу лакея уже уволили без выходного пособия, но проблемы это не решило. Совершенно очевидно, что его сиятельство, как это нередко случается с выжившими из ума стариками, ушёл из дома и потерялся. Мальчишка бакалейщика, у которого лавка на соседней улице, видел, как граф в домашних туфлях и халате шёл по направлению к Клифтонвуд роуд. И будто бы не просто шёл, а «очень шустро ковылял». К сожалению, мальчик и сам спешил куда то по своим делам. О том, что видел, рассказал лишь наутро. До этого момента милорда искали в саду, на чердаке и в подвале, теперь же стало ясно: зону поиска необходимо расширить.

    Сыновья графа и мистер Парслей с помощниками сбились с ног. Резонно предположить, что старик отправился по какому то маршруту из своей прежней жизни. Но ни в банке, где до своего удара он служил управляющим, ни у старых знакомых лорд Беркли не появлялся. К поиску подключилась полиция — и тоже тщетно. Семья в панике, объявлена награда в тысячу фунтов стерлингов.

    — Тому, кто найдёт старика? — кивнул Фандорин. — Щедрое вознаграждение.

    — Да не старика, портфель! — Дворецкий вздохнул. — Все переполошились из за портфеля. Видите ли, сэр, старый джентльмен не только отстегнулся от кресла, но ещё и каким то чудом умудрился найти ключ от секретера в кабинете лорда Дэниэла. Впрочем, это не столь удивительно — все тайники в доме графу отлично известны. В секретере наряду с деньгами, ценными бумагами и важными документами хранился сафьяновый портфель, а в нём завещание милорда и самое главное — бриллиантовое колье «Млечный Путь», фамильная драгоценность рода Беркли. В своё время дед его сиятельства, первый граф Беркли, привёз это ожерелье из Индии. Оно всегда под замком и извлекается на свет Божий лишь во время свадьбы старшего сына. Я видел «Млечный Путь» дважды: в 1841 году, на шее леди Беркли, и в 1870 м, когда женился лорд Дэниэл. Стоимость реликвии определить трудно, но когда у нас были финансовые затруднения в связи с железнодорожным кризисом, банк «Барклайз» предлагал под залог этих бриллиантов сто тысяч фунтов. Мы, разумеется, отказались.

    — А портфель точно у старика? — спросил Эраст Петрович. — Что если…

    — У него, у него! — воскликнул батлер, и уж одно то, что он позволил себе перебить собеседника, свидетельствовало о крайней степени волнения. — Мальчик бакалейщика отчётливо разглядел, что у милорда под мышкой была зажата «сумка грязно рыжего цвета» — примерно таким и должен был показаться старинный сафьяновый портфель маленькому невежде.

    Задумчиво прищурившись, мисс Палмер осведомилась:

    — А вы побывали у той женщины, в Бате?

    — Ну конечно! Первым делом. Я сам к ней ездил. Только никакого толку из этого не вышло. Её и прежде трудно было причислить к категории леди, а теперь она ещё раздобрела, ручищи что два окорока.

    — Она вам нагрубила? — сочувственно покачала головой мисс Палмер.

    — Спустила с лестницы — боюсь, это называется именно так. Сила у неё, как у портового грузчика. А хуже всего, что милорда у неё не было. Я обошёл всех её соседей, а полиция тщетно искала свидетелей на пути из Бристоля в Бат. Никто не видел старика в халате и с портфелем под мышкой.

    Фандорин удивился.

    — Насколько я знаю, до города Бат отсюда полтора десятка миль. Разве мог забрести так далеко пожилой человек, которого возят в кресле?

    — Ах, сэр, его сиятельство только на голову слаб, а ноги крепкие. Потому его и к креслу пристёгивали — очень уж непоседлив. К тому же до станции можно доехать на конке, а со станции до Бата на поезде.

    — По этому маршруту полиция, стало быть, и опрашивала свидетелей? — укоризненно спросила мисс Палмер.

    — А по какому же ещё? Именно этим путём и добираются до Бата.

    — Только не лорд Беркли, — отрезала она. — Во первых, двадцать восемь лет назад, когда он в последний раз выходил из дому, никакой конки ещё не было. Во вторых, отправляясь к той женщине, он никогда не ездил поездом. Только верхом или в догкарте — помните, у него была такая очаровательная двухместная колясочка чёрного лака? Скажите полиции, чтоб искала его на шоссе: где нибудь между Брислингтоном и Кейнсхэмом или за Солтфордом. Там полным полно придорожных кустарников, рощ и перелесков.

    Батлер почесал бакенбарду.

    — Что ж, я привык верить вашему чутью. Пойду протелефонирую старшему инспектору Додду. Однако помяните моё слово: живым старого графа мы больше не увидим. Валяется где нибудь, бедняга, с перерезанным горлом, а колье потом вынырнет у скупщика краденого. Или, того хуже, распилят на камешки, продадут поодиночке, и «Млечному Пути» конец…


    — Нет, это никуда не годится, — задумчиво проговорила мисс Палмер, когда дворецкий удалился. — Зона поиска слишком велика. Пока полиция всю её прочешет, бедный Джеффри подхватит воспаление лёгких — ночи то холодные, а он в одном халате. Конечно, он никогда меня не любил, а в детстве и частенько обижал…

    Казалось, она колеблется.

    — Придётся пройти через сад, а там это ужасное животное… Хотя мисс Флейм, пожалуй, будет пострашнее леопарда. Вдруг она и меня спустит с лестницы? С другой стороны, я стольким обязана отцу Джеффри. И так давно не ездила по железной дороге… Что бы посоветовали мне вы, мистер Фандорин?

    — Прежде чем я позволю себе д давать советы, я хотел бы кое что уточнить. Насколько я понимаю, мисс Флейм и поминавшаяся ранее та женщина — одно и то же лицо? Бывшая любовница лорда Беркли или что то в этом роде? И живёт она в Бате.

    — Всё так. История самая тривиальная, разве что за исключением финала. Выпейте чашечку чаю и съешьте крекер, а я пока расскажу вам о женщине из Бата. Много времени это не займёт.

    От печенья Эраст Петрович вежливо отказался, чай помешал ложечкой и приготовился слушать.

    — С Джеффри стряслось то, что довольно часто происходит с пятидесятилетними мужчинами, которые прожили свою жизнь скучно и рассудительно. Человек он был чопорный и в то же время довольно грубый, что часто сочетается в людях, обладающих положением и богатством. Всегда уверен в своей правоте, примерный прихожанин, глава Общества борьбы с безнравственностью и прочее, и прочее. Вдруг с лордом Беркли, как в своё время с его отцом, случился удар — довольно лёгкий, так что в скором времени Джеффри совершенно оправился, но что то в нём сдвинулось. Полагаю, он впервые ощутил, что смертен и что жизнь более или менее прошла мимо. Мы, женщины, обычно переносим это открытие легче, — заметила мисс Палмер с лёгкой, печальной улыбкой. — Правда, в пятидесятилетнем возрасте у нас меньше возможностей, как это называется, сорваться с цепи. Именно это с милордом и произошло: он сорвался с цепи и пустился во все тяжкие.

    — У нас говорят «Седина в бороду — бес в ребро», — кивнул Фандорин.

    — Вот вот. Цветущая юная особа по имени Молли Флейм выступала на Батском курорте в аттракционе: показывала фокусы, клала голову в пасть льву, а более всего привлекала публику своим несравненным танцем на канате. Сама я его не видела, но мне рассказывали, что несравненность этому номеру обеспечивали не столько изящные па, сколько тесно облегающие панталоны танцовщицы. — Хозяйка целомудренно потупилась. — Коротко говоря, лорд Беркли, недавний столп общества, потерял из за мисс Флейм голову. Поначалу ещё как то пытался соблюдать приличия и конспирацию, но потом совсем сошёл с ума: осыпал её цветами и подарками, выкупал все места в зрительном зале, чтобы наслаждаться пресловутым танцем в одиночестве, и так далее. Хорошо, леди Беркли в ту пору была ещё жива, иначе Джеффри наверняка женился бы на своей циркачке. Однако он придумал кое что в некотором роде ещё более скандальное. В один прекрасный день собрал членов семьи, объявил, что любит мисс Флейм больше жизни и, раз уж не может соединиться с ней на этом свете, будет неразлучен со своей пассией по ту сторону гробовой доски. Можете себе представить, что это была за сцена. Бедняжке миледи четырежды подносили нюхательную соль. Но самое главное Джеффри приберёг на конец. Нотариус огласил завещание, согласно которому мисс Флейм должны были похоронить рядом с графом в родовой усыпальнице. Если наследники не исполнят воли покойного, то всё имущество, не входящее в майорат, достанется Имперскому фонду вдов и сирот. Кроме личных банковских счётов милорда в эту категорию попадал и «Млечный Путь», главное сокровище Беркли.

    — Благодарю. — Эраст Петрович принял вторую чашку и движением руки попросил не наливать молока. — Очень любопытно.

    — Естественно, состоялся семейный совет — тайком от графа. Признать отца недееспособным или опротестовать завещание возможным не представлялось, документ был составлен с соблюдением всех формальностей. Утешились тем, что лорд ещё крепок, проживёт долго, со временем наверняка остепенится и откажется от своей шокирующей затеи. Но у Джеффри были иные планы. Пока его домашние шептались между собой, он отправился в Бат. В чём именно состояли его намерения, неизвестно, однако не вызывает сомнения, что они были самые решительные. Сумасброда нашли на улице, возле квартиры мисс Флейм, и в кармане у него лежал заряженный пистолет.

    — Что значит «нашли»?

    — Его сразил второй удар, гораздо сильнее первого. С того дня, вот уже двадцать восемь лет, Джеффри пребывает в помрачённом рассудке. Был ли он тогда у мисс Флейм, или приступ сразил его на пороге её дома, неизвестно. Сама она молчит. Вступать в какие либо переговоры с родственниками больного отказалась, причём в свойственных ей энергичных выражениях. Вот и вся история.

    — Так что же, «шокирующее завещание» по прежнему в силе?

    — Конечно. Утратив «трезвую память и здравый рассудок», завещатель лишился возможности его переменить.

    — И документ, вместе с ожерельем, лежал в сафьяновом п портфеле? — Эраст Петрович задумался. — Что ж, в этом случае, наверное, лучше съездить в Бат и попытаться разговорить госпожу Флейм.

    — Вы тоже так полагаете? — упавшим голосом спросила мисс Палмер. — Боже, как мне этого не хочется! Но если б мы делали лишь то, что нам нравится, и отказывались делать то, к чему призывает долг, человечество до сих пор ходило бы без штанов. Что ж, я пройду мимо леопарда и даже не побоюсь сунуть голову в пасть той женщины.

    Кулачок старой леди храбро стукнул по столу, но голос слегка дрогнул, и Фандорин сказал:

    — Позвольте мне сопровождать вас. С леопардом я как нибудь д договорюсь, что же до госпожи Флейм, то двоих спускать с лестницы труднее.

    Предложение было с благодарностью принято.


    У железнодорожного вокзала, старейшего во всей Англии, проходила благотворительная лотерея. Под ярко разукрашенной вывеской «Помогите Добру, и Бог вознаградит Вас! Главный выигрыш 500 фунтов!!!» стояло несколько больших барабанов с билетиками.

    Фандорин и его дама понаблюдали за тем, как идёт торговля Добром — до поезда оставалось ещё больше четверти часа, а все равно заняться было нечем.

    Короткое время спустя внимание Эраста Петровича привлёк один из лотерейных билетов, лежавший в барабане сразу за стеклом. Эта картонка ничем не отличалась от соседних, а всё же было в ней нечто особенное.

    Продавец покрутил ручку, билет переместился, затерялся среди других и вдруг вынырнул немного сбоку. Фандорин мог поклясться, что это был тот самый билет. Он один во всей груде будто излучал некое сияние.

    Поморщившись, Эраст Петрович отвернулся. Не хватало ещё наживаться на благотворительности.

    — Ах, если б не было так жалко шиллинга, — вздохнула мисс Палмер. — Внесла бы лепту в дело Добра, а заодно попытала бы счастья. Пятьсот фунтов! Это разом решило бы все мои проблемы…

    — А по моему, делать Добро, играя на корысти и прочих низменных инстинктах — п профанация, — сердито сказал Фандорин, ещё не до конца одолев искушение. Пятьсот фунтов и ему сейчас пришлись бы очень кстати.

    — Позволю себе с вами не согласиться, мой милый Эраст, — взяла его под руку спутница, ещё в конке испросившая позволения называть своего рыцаря по имени. — Добро обязано научиться быть товаром и жить по законам рынка. Одно из глубочайших заблуждений нашей цивилизации состоит в том, что преимущество Добра над Злом всем очевидно и в доказательствах не нуждается. Сатана — не провинившийся ученик Бога. Это две равносильные и равноправные корпорации. Я давно живу на свете и пришла к убеждению, что Добро проигрывает Злу по всем пунктам из за того, что не умеет себя подать — или, если угодно, продать. Победа Бога над Сатаной и Добра над Злом никем и ничем не гарантирована. Упование в трудной ситуации на Божью помощь — чрезвычайно безответственная и инфантильная позиция.

    — У нас говорят: «На Бога надейся, а сам не плошай», — согласился Фандорин.

    Мисс Палмер одобрила:

    — Народ, придумавший подобную максиму, имеет хороший шанс на великое будущее. Ведь почему наш мир часто бывает ужасен? Почему в нём так много преступлений? Потому что Зло торгует собой гораздо лучше. Человек появляется на свет, и ему с двух сторон предлагают товар, на выбор: ты можешь быть честным, или быть мошенником; быть верным в любви или развратником; существовать по законам благородства или подлости. Сатана умело зазывает покупателей, убеждая, что быть мошенником и подлецом гораздо выгодней, а развратником гораздо приятней. Надо и Богу тоже перестать кичиться своей правильностью и поучиться законам торговли — если, конечно, Ему не всё равно, что с нами станет. Залог победы Добра над Злом — грамотная реклама, красивая упаковка и бонусы постоянным клиентам.

    Засмеявшись, Фандорин поцеловал даме руку. Мисс Палмер ему ужасно нравилась.

    — П пойдёмте. Пора.

    Они сели в вагон второго класса и сорок минут спустя уже были в Бате.


    Дом, в котором проживала бывшая пассия лорда Беркли, располагался в тупике, едва освещённом тусклым светом единственного газового фонаря.

    Оглядев глухие стены соседних домов, мисс Палмер заметила:

    — На месте мистера Парслея я не стала бы слишком полагаться на слова соседей. Джеффри вполне мог пройти незамеченным, особенно, если это произошло в тёмный предрассветный час. — Она тряхнула головой, подняла зонт повыше (накрапывал дождик) и мужественно двинулась вперёд, стараясь не поскользнуться на мокрой брусчатке. — Ну, в бой!

    Как и можно было предположить по внешнему виду жилища, прислуги мисс Флейм не держала и дверь открыла сама.

    В проёме стояла высокая, массивная особа с плохо расчёсанными полуседыми волосами и грозно разглядывала незваных гостей. За её спиной виднелась узкая крутая лестница, ведущая на второй (по английскому счёту первый) этаж.

    — Что надо? — спросила устрашающая особа густым голосом.

    Наверное, когда то мисс Флейм была очень хороша румяной фрагонаровской красотой, но с годами милая пухлость перешла в корпулентность, а пикантный пушок над верхней губой превратился в подобие усов. Нетрудно было представить, как эта плечистая амазонка спихивает бедного мистера Парслея вниз по лестнице своими мощными ручищами. Удивительно, что она вообще позволила ему подняться.

    — А, я знаю! — Мисс Флейм упёрлась руками в бока. — Вы опять из за старого болвана Джеффа? Второй раз меня не проведёшь! «Два слова с глазу на глаз по важному делу, имеющему к вам прямое касательство» — так сказал старый орангутанг с бакенбардами. Дудки! Не впутывайте меня в ваши дрязги! Катитесь к чёрту! Дважды повторять я не стану.

    Было видно, что у этой женщины слово не расходится с делом, и Эрасту Петровичу оставалось только одно: вновь, как в случае с африканским зверем, прибегнуть к энергии «ки». В самом деле, не драться же с представительницей слабого пола.

    Он очень пристально посмотрел ей в глаза, попытавшись сосредоточить всю внутреннюю силу во взгляде, а заодно, поскольку это всё таки была дама, слегка улыбнулся и задействовал инструмент словесного убеждения.

    — Сударыня, нам очень жаль, что мы вторгаемся в ваш дом. Но мисс Палмер проделала длинный путь, устала и промокла. Не позволите ли вы ей хоть немного передохнуть, прежде чем мы уйдём?

    То ли энергия «ки» сделала своё дело, то ли хозяйка была менее свирепа, чем казалось на первый взгляд, а может быть, имелась ещё какая то причина, но мисс Флейм, тоже не сводя глаз с Эраста Петровича, вдруг сказала:

    — Ладно. Можете подняться на минутку. Стаканчик грога налью, но на большее не рассчитывайте.

    И, грохоча по ступенькам, пошла вверх первой.

    Подъем мисс Палмер занял значительно больше времени. Не исключено, что старая леди нарочно изображала немощность.

    — Как мудро я поступила, взяв вас с собой, — шепнула она. — Женщины этого типа всегда неравнодушны к брюнетам с синими глазами.

    Вскарабкавшись, они оказались в маленькой гостиной. Самой мисс Флейм там не застали — очевидно, отправилась за грогом, и посетителям хватило времени оглядеться. Вся комната была увешана старыми афишами и плакатами, изображавшими мисс Флейм в разных видах: скачущей на лошади, идущей по канату, засовывающей голову в львиную пасть и даже вылетающей из пушки. Висел там и довольно скверный, но очень яркий портрет маслом — не столько в фрагонаровой, сколько в рубенсовской манере. Во всяком случае, мисс Флейм была изображена на нём в позе (и наряде) Вирсавии. Пышность её форм, пускай даже отчасти преувеличенная художником, воистину потрясала.

    — Вот какою она была, роковая любовь бедного Джеффри, — заметила мисс Палмер, рассматривая полотно. — Что ж, она изменилась. Теперь её с полным основанием можно назвать его старой любовью.

    По английски каламбур — old Flame1 — звучал забавно, и Фандорин улыбнулся.

    Вернулась хозяйка. Она не только принесла кувшин с грогом и три стаканчика, но успела переодеться — вот что значит привычка к молниеносным сценическим сменам наряда. Теперь на ней была просторная накидка, вся прошитая золотыми нитями, а голову украшал переливчатый шёлковый тюрбан.

    — «Молли Флейм» — это актёрский псевдоним? — спросил Эраст Петрович, действуя согласно старинному правилу ведения расследовательной беседы: для начала спроси то, о чём объекту самому интересно говорить. — Звучит к красиво.

    — Сама придумала, — похвасталась хозяйка, залпом осушив стакан, и немедленно налила себе снова. — Семнадцать лет это имя гремело по всему юго западу, от Глостера до Уэймута и от Фалмута до Солсбери! Если б меня не покусал лев в шестьдесят девятом… На одних фокусах далеко не уедешь.

    — Как это — «покусал»?! — ужаснулся Фандорин. — Боже!

    Она подошла к одному из плакатов, ткнула пальцем в нарисованного льва.

    — Вот он. Его звали Чака. Зубищи что ножи у мясника. Вообще то я сама виновата. Забыла вынуть заколку из волос. Ну, он и укололся. Еле башку из пасти выдрала. Глядите.

    Отставная циркачка опустила голову, сдвинула тюрбан. Сзади на шее и затылке у ней виднелись длинные бороздообразные шрамы.

    Тут Эраст Петрович присвистнул, мисс Палмер поохала, и дальше беседа заскользила как по маслу.

    Через какой нибудь час полтора рассказов о былой славе, на третьем кувшине грога, дошло и до истории лорда Беркли — по всей видимости, самого яркого эпизода в карьере укротительницы львов и сердец. Перечислив все безумства, которые совершил ради неё влюблённый граф, мисс Флейм, наконец, добралась до того рокового дня, когда его сиятельство пал у её порога, сражённый кровоизлиянием в мозг.

    — …Но под конец Джефф совсем спятил. Стал такие штуки выкидывать! Приходит однажды, глаза горят. «Любишь ли ты меня по гроб жизни?». Отвечаю: «Само собой», а что ещё скажешь, когда у него губы трясутся и глаза на мокром месте? «Я всё продумал. Нас вовек никто не разлучит. Будем лежать бок о бок, как Ромео и Джульетта». И давай плести что то про завещание, про Млечный Путь. Короче, бредит. Как выхватит пистолет! Честное слово! У меня поджилки затряслись. Не бойся, говорит. Я, мол, знаю, что женщины боятся выстрелов. Пистолет — это для меня, а тебе я приготовил яд, и вправду суёт какую то склянку. Хорошо, я не растерялась, я всегда была девочка смышлёная. С сумасшедшим спорить — себе дороже. «Ладно, я выпью. Но тебе стреляться ни в коем случае нельзя. Завещание самоубийц юридически недействительно». Это мне один приятель рассказал, барристер, давно ещё, ну я и вспомнила. Схватила у него яд, налила в стакан, рраз — выпила, и хрясть пузырьком об камин, только стекла полетели.

    — Как «выпили»? — схватилась за сердце мисс Палмер.

    — Вот так, — показала циркачка.

    Взяла из буфета стакан, налила грогу, опрокинула в себя, а потом продемонстрировла, что весь напиток вылился в прозрачную стеклянную трубку, приделанную сбоку и ловко спрятанную в рукав.

    — Простейший фокус. Я с такими начинала выступать, ещё пятнадцатилетней дурочкой. В общем, выпила, сама вся зашаталась, на глазах слезы. У меня знаете какой актёрский талант был? Сама Сара Бернар один раз в Бате была на представлении — стоя аплодировала. Честное слово! Это когда я в аттракционе «Звезда сераля» выступала…

    — Так что лорд Беркли? — мягко вернула её к нити повествования мисс Палмер.

    — Когда я ему сказала, ужасно трогательно: «Иди, любимый! Живи! Я буду ждать тебя, теперь уж никуда не денусь!» — старый идиот тоже зарыдал. Крикнул: «Тебе не придётся ждать долго!» и выбежал вон, даже не поглядел, как я умирать буду, хотя я умела это делать по первому разряду — прямо заглядение. Хотите, покажу?

    Эраст Петрович попросил:

    — Чуть п позже. Но скажите, на что вы рассчитывали? Не боялись, что он вернётся?

    — Конечно, боялась. Но я уже решила: хорошенького понемножку, сматываю удочки. Только меня в вашем Бате и видели! Хотела уехать в Глазго, мне давно там предлагали ангажемент. Только Джефф, несчастный дурень, недалеко ушёл. Спустился на улицу, да и рухнул. Кондрашка его хватил. Вот ведь не любила я его никогда, а тут жутко жалко стало. Ревела, наверно, целую неделю. — У мисс Флейм и сейчас на глаза навернулись слёзы. — Никто меня так не любил — ни до, ни после.

    И заплакала навзрыд. Больше они не добились от неё ни слова.


    — Знаете, вся моя жизнь ушла на то, чтобы убедиться в правоте банальных истин, — сказала мисс Палмер, когда они вышли от Молли Флейм и быстро шагали по улице, чтоб успеть на последний поезд. — Нам с раннего детства на ложечке подносят всю мудрость, накопленную человечеством. Каждый день мы слышим: «Тихие воды глубоки», «Пока есть жизнь, есть надежда», «У каждой тучи найдётся серебряная подкладка» и прочее подобное, но это всё равно что метать бисер перед свиньями. Пока сам не споткнёшься об камень, на котором уже падали миллионы раз до тебя, ничего не поймёшь и ничему не научишься. Зато, если уж сделаешь своё доморощенное открытие, хочется кричать на весь мир: «Эй, люди! Все слушайте меня! Известно ли вам, что настоящий друг познаётся в беде? Я только что это обнаружил!» Или: «Ах, как же неправильно вы все живёте! Знайте же: не все золото, что блестит». Но кричать бесполезно, только зря горло надорвёте. Вот так, мой милый Эраст, я и живу — от одного банального открытия к другому. Только что, например, сделала ещё одно, очень важное: не так страшен черт, как его малюют. Ужасная мисс Флейм оказалась довольно мила, вы не находите? Никогда не нужно верить репутациям, особенно плохим.

    — Вот это уже трудно назвать банальностью, — улыбнулся Фандорин. — Мысль вполне оригинальная.

    — Нет нет, — убеждённо заявила мисс Палмер. — Я не способна на оригинальные мысли. Я самая обыкновенная и заурядная старуха, ходячий свод банальных истин. Семьдесят шесть лет одиночества — достаточный срок, чтобы проверить на себе все существующие поговорки и убедиться в их абсолютной истинности. Разумеется, за исключением банальностей любви, эта грань жизни осталась вне зоны моих опытов.

    — Не уверен, что из за этого стоит расстраиваться.

    Старая леди жалостливо поглядела на него.

    — Вы сказали это с горечью. Однако я не могу поверить, чтобы вы были обделены женской любовью. Наверное, её, наоборот, было чересчур много, а я слышала, что это очень опасно. Но знаете, что я вам скажу? Лучше испытать тысячу ударов судьбы, чем всю жизнь пропрятаться от судьбы в чулане. Впрочем, я опять сказала банальность… Так что вы думаете о рассказе мисс Флейм?

    — Лорд Беркли у неё не был.

    — Согласна.

    Они медленно шли по улице, то и дело поглядывая вверх. Дождь кончился, небо прояснилось, и в нём сияли звёзды.

    После довольно продолжительного молчания мисс Палмер сказала:

    — Пожалуй, я знаю, где нужно искать Джеффри.

    — А мне не хватает одной мелочи… — Фандорин помог даме перешагнуть через лужу. — Если б вы мне только сказали… Не наступите, здесь гуляла собака.

    — Благодарю вас. Так что вам сказать?

    — Там есть медведь?

    — Да, и пребольшой. — Она расстроено всплеснула руками. — Ну вот, а я хотела вас удивить. Что ж, едем?

    — Прямо т туда? Как бы нас с вами не арестовали за самовольство. Думаю, лучше сообщить в полицию.

    — Я и предлагаю ехать в брислингтонский полицейский участок, к дежурному инспектору.

    — Стало быть, это в Брислингтоне?

    Так назывался городок, расположенный на дороге между Батом и Бристолем.

    Впереди показалось здание железнодорожной станции, ярко освещённое электрическими огнями.

    — Зачем же нам ехать к инспектору? — удивился Фандорин. — Время позднее, вы устали. Можно просто протелефонировать с вокзала.

    — Ах, как же я глупа! Всё время забываю о завоеваниях прогресса. Вы покажете мне, как говорить в трубку?

    Объясняться с оператором пришлось Эрасту Петровичу — мисс Палмер не решилась обратиться к незнакомой барышне с фамильярным «Хелло, Центральная?». Зато инструкции, которые она дала дежурному инспектору, были исчерпывающе ясными и точными:

    — …Как, вы не знаете фамильного склепа лордов Беркли? Ах, вы сюда переведены недавно. Это очень просто, молодой человек. Входите на кладбище через главные ворота, идёте до стелы, поворачиваете направо и в конце аллеи видите мавзолей. Перепутать невозможно — там на крыше большое изваяние медведя в графской короне.


    Едва вернулись домой, едва мисс Палмер развязала ленты шляпки, а Фандорин повесил на крючок кепи, как постучал дворецкий.

    — Нашли! Нашли! — возбуждённо сообщил он. — Звонил брислингтонский инспектор! Милорд жив и здоров. Его обнаружили в фамильном склепе — он там мирно спал, а для тепла накрылся венками с соседней могилы. Везут сюда!

    — А инспектор сказал, что это я ему про теле фони ровала? — с удовольствием выговорила мисс Палмер красивое слово.

    — Да. Но, боюсь, награды вы не получите. Портфель то на месте, милорд использовал его в качестве подушки, но ожерелья внутри нет.

    — И завещание тоже пропало? — спросила она.

    — Нет, документ на месте. Пропало только колье. Думаю, семья предпочла бы, чтобы случилось наоборот, — позволил себе пошутить мистер Парслей, пребывавший в приподнятом настроении. — Но каков молодец его сиятельство! Целые сутки без еды, без питья, на голых камнях, а хоть бы что. Удивительно крепкий организм!


    Сцену возвращения блудного отца они наблюдали из окна втроём — слугам было строго настрого запрещено выходить во двор, когда привезут старого графа.

    Всё аристократическое семейство было в сборе. Вывели даже детей, хотя время было заполночь.

    Наследник титула лорд Дэниэл, ломая руки, расхаживал взад и вперёд. Преподобный Мэтью Линн, смежив веки, молился. Достопочтенный Тобиас Линн, покашливая, курил сигару. Жены старшего и среднего братьев шушукались с детьми — кажется, давали им какие то наставления. Всё это сопровождалось тревожным воем, доносившимся из сада, — это нервничал леопард Скалпер, которому не нравился ночной переполох.

    Наконец в ворота въехала коляска. Инспектор и констебль бережно спустили на землю лорда Беркли, укутанного в полицейский плащ с пелериной.

    Старший сын бросился к отцу с пледом, средний подкатил кресло, младший же, коротко поблагодарив служителей закона, поспешил выставить их за ворота. Лишние свидетели семейству были явно ни к чему.

    — Какое счастье, что вы живы, батюшка! — восклицал лорд Дэниэл.

    Преподобный хлопотал над креслом — взбивал подушку, двигал какие то рычажки:

    — Садитесь, папенька! Вот ваше любимое креслице, вам в нём будет очень удобно!

    Лорд Беркли с подозрением озирался вокруг. В кресло садиться не пожелал, даже попробовал попятиться назад к воротам — его удержали за плечи.

    — Я велела приготовить вам главную спальню, — ворковала леди Линн. — В ней гораздо просторней и светлее, чем в вашей комнате. Ах, милый отец, как славно вы там отдохнёте! Пойдёмте в дом. Смотрите, как все тут вам рады! Ну, не упрямьтесь.

    — А Молли там? — прошамкал его сиятельство.

    Все переглянулись, очевидно, не зная, что на это сказать.

    — Я знаю, Молли ждёт меня в раю. А меня привезли в чистилище, — пожаловался больной, с отвращением оглядывая родственников, мрачные стены Беркли хауса и тёмный двор. — Это нечестно. Чистилище есть только у католиков, я же принадлежу к англиканской церкви. Произошла ошибка. Везите меня обратно на кладбище!

    Беднягу все пытались усадить в кресло, а он изо всех сил сопротивлялся.

    Тогда леди Линн подала знак жене священника, и та подпихнула вперёд детей.

    Они бросились к деду, стали его обнимать:

    — Драгоценный дедушка!

    — Милый дедушка!

    — Мы так волновались!

    — Мы так соскучились!

    Граф втянул голову в плечи и заткнул уши.

    Инициативу перехватил лорд Дэниэл. Велев детям умолкнуть и отойти в сторону, наследник взял отца за плечи, как следует тряхнул и крикнул:

    — Ради всего святого! Скажите, где «Млечный Путь»?

    Решительная мера, кажется, подействовала. Лорд Беркли посмотрел на своего первенца. Даже ответил, вполне связно:

    — Разве ты не знаешь? Вон же он.

    И показал на небо, где, в самом деле, светился Млечный Путь.

    Лорд Дэниэл издал звук, похожий на рычание, и его оттеснил средний из братьев.

    — Нехорошо издеваться над теми, кто вас любит, — мягко укорил родителя преподобный. — Вы хотите попасть в рай?

    Граф уточнил:

    — К Молли? — и кивнул.

    — Я помогу вам. Знаете, что это? — Мэтью Линн достал карманный молитвенник. — Святой Псалтырь. Если вы положите на него руку и будете говорить правду, одну только правду и ничего кроме правды, место в раю вам обеспечено. Понимаете?

    Его сиятельство нетерпеливо дёрнул плечом:

    — Чего тут не понять?

    И шлёпнул ладонью по книге. Во дворе сделалось очень тихо.

    — Скажите, кто вынул вот из этого портфеля колье? Ну, такие блестящие камешки на нитке? — Голос священника пресёкся от волнения. — Кто нибудь подходил к вам? Заговаривал? Постарайтесь вспомнить. Это обеспечит вам чудесное местечко в раю.

    Лорд Беркли долго разглядывал сына, наморщив лоб.

    — Сейчас вспомнит! — прошептал мистер Парслей, стиснув Фандорину локоть. — Ну же, старина! Ну!

    Вздохнув, его сиятельство участливо сказал преподобному:

    — Говорил ли вам кто нибудь, сэр, что у вас чрезвычайно неприятное лицо? Неискреннее, лживое и злое. На вашем месте я бы отрастил бороду — будет не так заметно.

    — Чёрт! Проклятье! — плюнул достопочтенный Тобиас Линн и свирепо швырнул сигару — от брусчатки брызнул каскад искр. — Пустая трата времени!

    — К капитан прав. Старик ничего не скажет, — заметил Эраст Петрович.

    — Потому что не знает, где колье, — добавила мисс Палмер.

    Дворецкий посмотрел на них обоих.

    — Вы хотите сказать, что ожерелье вытащили из портфеля, пока его сиятельство спал в склепе?

    — Мы хотим сказать, что ожерелья в портфеле не было. — Мисс Палмер отошла от окна. — Нет сил смотреть, как они терзают бедняжку Джеффри. Скажите ка лучше, мистер Парслей, а что, уволенный лакей Джим уже освободил сторожку?

    — Нет, я позволил ему задержаться до субботы. Он, конечно, очень виноват, но нехорошо добивать упавшего. Этому болвану некуда податься, и у него совсем нет денег. В субботу за ним приедет брат и заберёт к себе в кузницу. На хорошее место после случившегося Джима всё равно не возьмут.

    — Раз он без работы, значит, рано ему не вставать, — заключила мисс Палмер. — Быть может, Эраст, вы согласились бы разбудить Джима и поговорить с ним?

    — Я собирался сделать это чуть п позже. Но вы правы. Здесь ничего интересного мы больше не увидим.

    Эраст Петрович повернулся и вышел, а мисс Палмер предложила своему приятелю нечто совершенно эксцентричное: выпить чаю в третьем часу ночи. Надо же было как то скоротать время.

    Они не успели допить и первой чашки, когда Фандорин вернулся.

    Во дворе уже никого не было, скорбного умом графа укатили таки в дом, но Беркли хаус не погрузился в сон — в окнах большой гостиной горел свет. Очевидно, там происходил экстренный семейный совет.

    — Ну, который? — живо обернулась к Эрасту Петровичу квартирная хозяйка.

    — Без сюрпризов, — кратко ответил тот, придвигая стул.

    Мисс Палмер огорчилась:

    — Жаль. Я так надеялась, что это окажется средний. Джеффри прав — он ещё противнее остальных.

    Батлер остолбенело вертел головой, пытаясь вникнуть в смысл этого загадочного обмена репликами.

    — Нет нет, не рассказывайте! — остановила Фандорина старая дама. — Я угадаю сама. Он отослал Джима с каким нибудь поручением, да?

    — Это было бы с слишком явно. Он как бы случайно столкнулся с лакеем, когда тот нёс графу вечернее молоко. Пока Джим сходил переодеться, пока на кухне подогрели новый молочник, прошло около получаса. Вполне достаточно.

    — Для чего достаточно? — вскричал вконец замороченный мистер Парслей. — Я ничего не понимаю! О ком вы говорите?

    — О капитане, о ком же ещё? — Мисс Палмер налила Фандорину чаю. — Он с самого начала был у меня на подозрении. Явиться на юбилей отца, у которого поживиться нечем? Такая сентиментальность совершенно не в духе Тобиаса. К тому же он сильно проигрался и по уши в долгах.

    Ложечка в руке дворецкого мелко задребезжала о чашку.

    — Достопочтенный Линн обокрал собственную семью? Но это невозможно!

    — Отчего же? — Мисс Палмер отобрала у батлера ложечку, положила на скатерть. — Где лежит ключ от секретера, он наверняка знал. Вытащил портфель, ожерелье припрятал. Избавился от слуги. Отца отстегнул от кресла, вывел в сад. Вероятно, шепнул что нибудь вроде: «Вас ждёт Молли» — ну, бедняжка и отправился на свидание. И, судя по свидетельству мальчишки бакалейщика, «очень шустро». Сунуть старику под мышку портфель труда не составило — за долгие годы службы в банке Джеффри к этой ноше привык.

    — Нет! Вы ошибаетесь! — вскочил мистер Парслей, чуть не опрокинув стул. — Я всегда с вами соглашаюсь, но тут вы ошиблись! Если б в похищении действительно был замешан кто то из членов семьи, они прежде всего позаботились бы об уничтожении постыдного завещания. А оно то цело!

    — Не ломайте мебель, Питер. Таких стульев теперь уже не делают. Какой смысл уничтожать завещание, если у нотариуса все равно хранится копия?

    Дворецкий грузно сел, будто из него выпустили воздух.

    — Боже, что за времена… — глухо сказал он. — В истории рода бывало всякое, но воровать фамильную реликвию, свалив вину на отца… Куда катится Англия? А хуже всего то, что преступление окажется безнаказанным. Где теперь искать «Млечный Путь»? Ведь достопочтенный Тобиас Линн сам не расскажет…

    Мисс Палмер погладила давнего друга по руке.

    — Не отчаивайтесь. Ожерелье отыщется. Ведь со вчерашнего дня капитан из дому никуда не отлучался? Мне думается, «Млечный Путь» спрятан в единственном месте, куда никто кроме самого Тобиаса, не сунется. — Она обернулась к Фандорину, с аппетитом жевавшему печенье. Странно, но эти кусочки пересушенного теста начинали ему нравиться. — Милый Эраст, боюсь, мне самой эта задача не под силу. Здесь нужна храбрость Ланселота и сила Геракла.

    — Ни то, ни другое не понадобилось, — ответил Фандорин, вытирая губы салфеткой. — Достаточно было почесать Скалпера за ухом, и он охотно п позволил мне снять с него ошейник. Вы абсолютно правы. Ожерелье было спрятано внутри.

    Он достал из внутреннего кармана поблёскивающую радужными искрами ленту и положил её на стол.

    — Я навестил своего п приятеля на обратном пути из сторожки.

    В тени чайника, куда не достигал свет лампы, колье не производило особенного впечатления. Камни не играли, не переливались и были похожи на кусочки огранённого стекла.

    — Скажите им, что вы т только что обнаружили это в траве, около Чугунной Беседки, — посоветовал Фандорин, пододвигая ожерелье к батлеру. — Вероятно, оно выпало из портфеля, когда лорд Беркли улепётывал через сад. Впрочем, лишних вопросов не будет — все слишком обрадуются находке. Кроме, конечно, к капитана, который решит, что недостаточно хорошо застегнул ошейник. Однако время позднее. Мисс Палмер, несомненно, очень устала. Да и я бы п прилёг…


    Наутро, когда мисс Палмер и её квартирант завтракали (несколько позже обычного), дворецкий явился с официальным визитом: в парадной ливрее, двууголке и белых перчатках.

    — Всё произошло в точности, как вы предвещали, сэр. А громче всех ликовал достопочтенный Тобиас Линн. Меня — совершенно незаслуженно — назвали спасителем фамильной чести и вручили чек на тысячу фунтов, который я и передаю той… то есть тому… — Здесь мистер Парслей немного сбился. — В общем, тем, кому он по праву принадлежит. Чек на предъявителя.

    Он с поклоном положил на стол узкую полоску бумаги с водяными знаками.

    — Награда вне всякого сомнения принадлежит мисс Палмер, — нахмурился Эраст Петрович. — Загадку разгадала она, я же был всего лишь исполнителем.

    Тут обнаружилось, что почтенная дама превосходно умеет сердиться.

    — Какие глупости! — покраснев, вскричала она. — Это вы сумели разговорить мисс Флейм. И про склеп догадались сами. А уж что касается ожерелья, то оно оказалось у вас в руках ещё до того, как я сформулировала версию! Если же вы хотите обидеть меня благотворительностью, то знайте: я всю жизнь прожила, полагаясь только на себя, и никогда о том не пожалела!

    Оппоненты в упор глядели друг на друга, и видно было, что ни одна из сторон не уступит.

    — Иногда умные люди бывают хуже простаков, — вздохнул мистер Парслей, — и тогда без простака им не обойтись. Возьму эту роль на себя. Поделите вы эти деньги пополам, да и дело с концом. Пятисот фунтов вам, мисс Палмер, с лихвой хватит, чтобы купить домик на берегу моря. Да и вы, сэр, так уж не чинитесь — деньги вы заработали честно.

    — «Иногда умные люди хуже простаков, и без простака им не обойтись»? — удивлённо повторила мисс Палмер. — Какая чудесная банальность! Я её запомню.

    Удивился и Фандорин, но по иной причине.

    Пятьсот фунтов стерлингов? На государственной службе он за целый год получал жалованья немногим больше. Немалые деньги, а достались безо всякого труда. Так, выходит, дедукцией можно зарабатывать на жизнь?


    ДОЛИНА МЕЧТЫ




    Приятно быть звездой


    Наставник, преподававший Фандорину науку жизни, говорил: «Человек рождается на свет слепым и не прозревает до самой смерти. Но есть три Поводыря: Дух, Разум и Тело. Они будут дёргать тебя за рукава, тянуть всяк в свою сторону. Ошибётся тот, кто сочтёт одного из Поводырей главным. Знай, когда и кого слушаться. Только это убережёт тебя от заблуждений и не даст сбиться с Пути».

    С Духом и Разумом Эраст Петрович, бывало, путался, отчего иногда спотыкался о камни Пути и набивал себе шишки. Зато превосходно усвоил, в каких ситуациях нужно беспрекословно повиноваться Телу, и здесь уж никаких сомнений не допускал. Иначе его Путь давно бы уже оборвался.

    Вот и теперь, когда Дух и Разум вдруг умолкли, а Тело громко крикнуло: «Берегись!», Фандорин немедленно, безо всяких колебаний повиновался — не оборачиваясь, прыгнул в сторону. Тем более, рядом не было ни души, никто не подумал бы, что солидного вида джентльмен внезапно сошёл с ума…

    Итак.

    Прямо из пинкертоновского агентства Эраст Петрович отбил Масе телеграмму («НОЧНЫМ СЮДА ТЧК ДВА КОСТЮМА ТЧК БЕЛЫЙ ЗПТ ЧЁРНЫЙ») и отправился на прогулку по вечернему Нью Йорку.

    Шёл, куда глаза глядят, постукивал тросточкой, думал о двигателе внутреннего сгорания.

    Соседние с Бродвеем улицы ещё худо бедно освещались газом, потом пошли переулки вовсе тёмные, и Фандорин достал электрический фонарик. Качаешь пружину — горит лампочка. И светло, и для кисти тренировка.

    Когда пахнуло морем, Эраст Петрович понял, что находится где то вблизи Гудзона. Осмотрелся вокруг — увидел вдали приземистый силуэт Батареи. Оказывается, ноги вынесли его к Манхеттенской стрелке.

    Мимо складов, мимо портовых кранов он дошёл до самой воды и остановился у парапета.

    Солнце уже зашло, но в небе ещё оставалось некое послевкусие заката. Вдали на острове Бедлоуз шахматной фигуркой торчала Статуя Свободы. На одном из зубцов её короны вспыхнул прощальный блик вечерней зари.

    Это очень красиво, искорка на короне делает пейзаж совершенным, сказал Разум. А без статуи было бы ещё красивей, возразил Дух.

    Но в этот миг Эраст Петрович ощутил (угловым зрением? слухом? нервными окончаниями? — Бог весть) микроскопическое движение за спиной, и Дух с Разумом сразу онемели, а Тело заставило Фандорина резко качнуться вбок.

    У самого уха хищно шикнуло, через долю секунды грянул выстрел. Выполняя одновременно три действия (приседая, разворачиваясь на каблуке и выдёргивая из под фалды револьвер), Эраст Петрович едва едва перехитрил вторую пулю — с головы в воду слетел простреленный цилиндр, между прочим, заказной, с Джермин стрит, в Америке такого не достать. Зато теперь удалось разглядеть, откуда стреляют. Огненная точка вспыхнула у стены неосвещённого пакгауза. Судя по звуку, револьвер большого калибра, и стрелок отменный — бил с изрядного расстояния, а как точно. Нельзя было позволить ему выстрелить в третий раз: на фоне не совсем ещё тёмного неба силуэт Фандорина являлся слишком хорошей мишенью. Поэтому Эраст Петрович вскинул руку с «герсталем» и высадил наудачу все семь пуль. Для короткоствольного револьвера, весь смысл которого в скорострельности, дистанция была чрезмерной, но третьего выстрела из темноты не последовало.

    Когда прошёл звон в ушах, Фандорин (он лежал, распластавшись на земле) напряг слух и понял, что у пакгауза уже никого нет. Осторожно поднялся, заряжая барабан. Рывком добежал до места, откуда стреляли. Так и есть — пусто.

    Человек, пытавшийся его убить, скрылся в проходе между складскими корпусами. Гоняться за ним было бессмысленно, да и рискованно.

    Отложив дедукцию на потом, Эраст Петрович принялся изучать кучность герсталевского огня. Луч фонаря нашёл в деревянной стене шесть свинцовых кругляшков — все в пределах одного метра, не так уж плохо. А где седьмой?

    Долго искал и в конце концов нашёл. Пуля валялась на земле.

    Поднял, рассмотрел.

    Наконечник сплющен, как от удара о металл. Странно. В стене ни болта, ни гвоздя.

    Что это поблёскивает?

    Подкачав фонарик, чтоб не гас, сыщик зажал его подбородком, достал из кармана лупу и навёл на исследуемый предмет.

    Было неудобно и темновато, но всё же удалось разглядеть, что в мелких царапинках на пуле поблёскивают микроскопические жёлтые частицы. Позолота?

    Спрятав находку в карманчик на кобуре, Эраст Петрович отправился искать обронённую трость, а Разум уже нетерпеливо отпихнул Тело в сторону, выстраивал версии.

    Первая была самая скучная.

    Тривиальная попытка ограбления. В этом городе много людей, которым чужая жизнь не дороже копейки, то есть цента. Увидел франта, забредшего в глухое место. Чтоб не рисковать, решил пристрелить с безопасного расстояния, а после снять с трупа все ценное. Эта версия была Эрастом Петровичем рассмотрена и отброшена — не как маловероятная, а как абсолютно бесперспективная. Случайности исчислению не поддаются, во всяком случае в криминалистике.

    Второй вариант: нападение может быть как то связано с заказом, только что полученным от Пинкертона. Однако, поразмыслив, Фандорин отказался и от этой версии. Дело в том, что никакого задания он, собственно, ещё не получил. Непонятно, чего хочет заказчик, и может быть, за это дело вообще нет смысла браться. Так и было сказано мистеру Пинкертону.

    Нет, не складывается.

    Значит, оставалось третье: месть доктора Линда, таинственного главаря могущественной организации, о которой блюстителям закона пока мало что известно.

    Месяц назад Эраст Петрович сорвал ограбление банка «Истерн Юнайтед». Сам он счёл операцию неудачной, потому что возникла перестрелка и люди, которых следовало арестовать, погибли, а главный злодей ушёл. Но доктор Линд, не привыкший к поражениям, похоже, затаил злобу. Тут ещё и газетам спасибо. Раструбили на всю страну про то, как доблестный Mister Fandorin (иногда писали Fandorine или даже Fundoreen) в одиночку посрамил короля преступного мира. Из скромного вольнослушателя механико инженерного факультета, время от времени подрабатывавшего частными расследованиями, Эраст Петрович вдруг превратился во всеамериканскую знаменитость или, как это называлось на туземном жаргоне, «звезду».

    Роз тут было мало, в основном тернии.

    В лабораторию на Ньюбери стрит повадились ходить собиратели автографов, только мешали работать. Это раз.

    Репортёры бостонской прессы подстерегали у двери и слепили магниевыми вспышками. Это два.

    Хозяйка немедленно подняла квартирную плату. Это три.

    У окна, расплющив носы о стекло, постоянно торчало две три мальчишечьи физиономии. Это четыре.

    Ну и пять: неделю назад, когда Фандорин испытывал новый «Бенц Вело», только что доставленный с Мангеймского завода, на крутом склоне вдруг отказали тормоза. Жив остался по счастливой случайности — еле еле успел выскочить, а чудо германской техники рухнуло в реку. Когда достали, оказалось, что перерезан тормозной трос. Первый привет от доктора Линда. Было ясно, что второго долго ждать не придётся. Вот он, похоже, и грянул — вспышками выстрелов из темноты.

    Пинкертоновский заказ в таких обстоятельствах был, пожалуй, некстати. Следовало всерьёз заняться доктором — всё равно в покое не оставит, так лучше уж самому перейти к активным действиям.

    Но чек то взят, и на немаленькую сумму. Здесь, в Соединённых Штатах, слава моментально сказывается на гонорарах. По меньшей мере, нужно наведаться к заказчику и выслушать его. Ничего кроме этого Эраст Петрович пока не обещал.

    С «Национальным детективным агентством» он сотрудничал неоднократно, но никогда ещё его не вызывали из Бостона срочной телеграммой к самому Роберту Пинкертону, главе нью йоркского отделения корпорации. Его отец, великий Алан Пинкертон, прожил жизнь, полную опасностей и приключений: гонялся за шпионами, убийцами и разбойниками, спас президента Линкольна; построил и довёл до совершенства сыскную империю, какой на свете ещё не бывало. Главным же достоинством этого хранителя чужих тайн было умение защищать интересы своих клиентов. Его смерть, десять лет назад, была символична: Алан споткнулся на улице, упал и прикусил себе язык — да так жестоко, что началась гангрена. Самая подходящая смерть для человека, который как никто умел хранить язык за зубами.

    Дело наследовали два сына: Уильям возглавил Западный филиал, расквартированный в Чикаго; Роберт стал директором Восточного, нью йоркского. На братьев работали 2000 штатных агентов и несколько тысяч «резервистов», разбросанных не только по всем штатам, но и по ключевым городам планеты.

    Когда Фандорин явился в штаб квартиру Агентства, солидное пятиэтажное здание на Бродвее, его сразу провели к большому человеку.

    Роберт Пинкертон, усатый мужчина с тяжёлым, спокойным взглядом, поднялся навстречу посетителю — немалый знак почтения. Крепко пожал руку, каменное лицо даже попыталось (хоть и не очень успешно) изобразить улыбку, что уж вовсе было неслыханно.

    Кажется, мои акции сильно повысились, подумал Эраст Петрович, садясь в кресло для почётных гостей и принимая сигару. Со стены, заключённое в золотую раму, на него пялилось Недреманное Око, пинкертоновская эмблема; под нею девиз: «Мы никогда не спим».

    Глаза у директора и впрямь были красные, опухшие. Несварение желудка, бессонница, муки совести, семейное неблагополучие плюс больные лёгкие, по привычке произвёл физиогномический диагноз Фандорин, прежде видевший большого человека лишь на расстоянии.

    Предположение относительно причины срочного вызова было только одно: какие нибудь новые козни доктора Линда.

    Но Пинкертон заговорил о другом:

    — Мистер Фэндорин, я знаю, что начальник дивизиона по работе с особо важными клиентами уже предлагал вам постоянную работу, но вы отказались.

    Эраст Петрович учтиво ответил:

    — Когда то я служил в большой… организации, — не сразу подобрал он уместное слово. — Но теперь т твёрдо знаю, что мне больше подходит жизнь «вольного копья». К тому же главная сфера моих интересов — не криминалистика, а инженерная механика.

    Директор заглянул в лежащую перед ним бумажку.

    — Мне подготовили справку. Вы были бригадным генералом русской полиции и получали годовое жалование, которое, в долларах выглядит вот так.

    Он написал на бумаге цифру с тремя нулями и показал собеседнику. Сведения у мистера Пинкертона были точные.

    — Во первых, я предлагаю вам вот столько. — Карандаш пририсовал справа ещё один нолик. — А во вторых, место человека, который не сумел вовремя нанять вас. То есть вы станете начальником одного из ведущих дивизионов — считайте, что дивизионным генералом.

    — Благодарю за лестное предложение, но нет, — поклонился Фандорин. — Свобода дороже.

    Времени на уговоры Пинкертон тратить не стал — испытующе посмотрел на гостя, вздохнул и пододвинул к себе другой листок, с вензелем в виде лучистой пятиконечной звезды.

    — Жаль. Тогда просто передаю вам это письмо. Поступайте, как сочтёте нужным.

    С явным сожалением директор протянул листок.

    Письмо было очень коротким. Эраст Петрович пробежал взглядом по строчкам, чуть задержавшись на размашистой подписи, и вопросительно посмотрел на хозяина кабинета.

    — Тут написано «по одному деликатному и загадочному делу». Что имеется в виду?

    — Понятия не имею. Но в конверте билет в купе первого класса и чек на ваше имя. — Мистер Пинкертон передал ещё две бумажки. — По моему, недурная сумма за то, чтоб с комфортом прокатиться до Шайенна и просто выслушать этого джентльмена. Скажу лишь, что полковник Морис Стар — один из богатейших горнопромышленников Запада. Вознаграждение можете запросить любое. Лю бо е. Понимаете?

    — Почему он п попросил разыскать именно меня, а не обратился к вашему агентству?

    — Очень хотел бы это знать, — кисло молвил директор. — Газетная шумиха — дело хорошее, но про вас пишут всего месяц, а мы тратим кучу денег на рекламу уже в течение сорока лет.

    Вдруг в глазах Пинкертона мелькнула некая искорка.

    — Мистер Фэндорин, мне известны ваши незаурядные способности, но, скажите, бывали ли вы когда нибудь на нашем Великом Западе? Там всё иначе, чем здесь. Городскому человеку без помощи местного специалиста не обойтись. В тех краях тоже есть наши представители, отлично знающие Запад. Они охотно помогли бы вам…

    — Сэр, мне доводилось вести расследования и на западе, и на востоке, и во всех прочих частях света, — уверил собеседника Эраст Петрович.

    — Тем не менее вот вам рекомендательное письмо. Если понадобится помощь или консультация специалиста, милости прошу обращаться в любое из наших отделений. Как моего хорошего знакомого вас обслужат по льготному тарифу.

    Со второй попытки улыбка у мистера Пинкертона более или менее получилась, и посетителя он проводил до самой двери.

    Приятно всё таки быть звездой.



    Белый костюм


    До прибытия на Шайеннский вокзал Фандорин готов был бы побиться об заклад, что среди сухопутного транспорта нет и не может быть более роскошного средства передвижения, чем пулмановский вагон. Внимательная и неназойливая прислуга; мягчайшие кресла, на ночь превращающиеся в постели; собственный санитарный отсек; курительная комната; наконец, очень недурной ресторан. Даже в России, стране больших железнодорожных дистанций, он не встречал подобного комфорта.

    Однако в Шайенне, столице недавно созданного штата Вайоминг, представление о том, что такое истинная роскошь на колёсах, пришлось переменить.

    Полковник Стар, чья подпись значилась на письме и чеке, встретить детектива не смог, задержанный неотложными делами, однако прислал своего личного стюарда с всевозможными извинениями и просьбой пересесть на местный поезд, который доставит мистера Фэндорина и его помощника в Круктаун, главный город графства Крук, — именно там находилась центральная контора магната.

    Перейдя на другой путь, Эраст Петрович ожидал увидеть нечто вроде пригородного поезда с маломощным паровозиком и парой тройкой дощатых вагонов. Собственно, именно таким поезд Шайенн — Круктаун и оказался. За одним исключением: перед почтовым и пассажирским вагонами (действительно, весьма неказистыми), сразу за локомотивом было прицеплено нечто невообразимое — лакированный, сверкающий хромом шедевр железнодорожного зодчества, настоящий передвижной особняк. Парчовые портьерки на окнах, хрустальные фонарики, на ступеньках — пушистый ковёр, а вдоль всей стенки, под сверкающей золотой звездой золотые же буквы: Maurice Star of Crooktown1.

    Это чудо, вкупе со стюардом, было предоставлено в полное и безраздельное распоряжение именитого гостя.

    — Господин, давайте возьмёмся за это дело, — сказал Маса, неся один, самый лёгкий чемодан (двумя прочими завладел услужливый стюард). — Сразу видно, что заказчик — очень почтенный и учтивый человек.

    Войдя внутрь, японец чемоданчик выронил, выпучил глаза и пробормотал по русски:

    — Мамотьки мои…

    Да и Эраст Петрович, правду сказать, опешил.

    В диванной (так назывался первый салон) стены были сплошь зеркальные, диваны — тиснёного бархата, а пол — инкрустированного паркета. Далее располагалась столовая, где уже был сервирован стол, слепивший глаза блеском полированного серебра. По стенам висели картины малых голландцев — как сразу определил опытным глазом Фандорин, подлинные.

    — Когда прикажете подавать ленч, сэр? — осведомился стюард.

    — Рейта, рейта!1 — сладострастно простонал Маса, успевший заглянуть в следующее помещение. — Господин, вы будете принимать ванну?

    Посередине просторной комнаты возвышалась бронзовая чаша, опирающаяся на мраморный постамент четырьмя львиными лапами. Судя по пару, вода была горячая, налитая совсем недавно.

    Эраст Петрович только головой покачал.

    — Нет, я, п пожалуй, полистаю газеты.

    Как он заметил, на столике в диванной была приготовлена свежая пресса.

    — Ну, тогда я.

    Маса немедленно начал раздеваться. Фандорин же подошёл к окну и стал смотреть на пассажиров, садящихся в соседний вагон.

    Люди как люди, ничего особенного. Что пялятся на окна и на франта в белоснежном костюме, это естественно. Удивили Эраста Петровича только два обстоятельства: среди путешествующих было весьма мало женщин, а почти у каждого мужчины при себе имелось оружие — как минимум револьвер в кобуре, а то и ружьё. Странно. В газетах писали, что стычек с краснокожими в этих краях больше нет. Шайенны, сиу, свирепые шошоны давным давно зарыли топор войны и мирно сидят в своих резервациях.

    Звякнул колокол. Паровоз нетерпеливо загудел.

    Всё, поехали.

    Глядя на жёлто зелёную степь, которую американцы называют «прерией», Эраст Петрович размышлял не про полковника Стара и его «загадочное дело», а про технический прогресс.

    Ещё какие нибудь четверть века назад переселенцы, двигающиеся в сторону Тихоокеанского побережья, пылили по этим тысячемильным просторам на телегах, терпя немыслимые лишения и рискуя потерять скальп. И вот опасное путешествие от океана до океана, занимавшее месяцы, сжалось до каких то пяти суток, которые к тому же можно провести со всем комфортом, читая книгу или раздумывая о вечности. Главный смысл прогресса не в удобствах и даже не в безопасности. Развитие цивилизации даёт человеку возможность сконцентрировать духовную энергию не на унизительных тяготах бытия, а на его глубинной сути.

    Трасса шла через плавные холмы, сплошь покрытые травой, и казалось, что поезд покачивает на неспешных волнах океана. Потом, на самом горизонте, степь вздыбилась зелёными морщинами гор, будто навстречу двигалось гигантское цунами. Где то там, у подножия, и располагался Круктаун.

    Перед тем как усесться за чтение прессы, Эраст Петрович заглянул в ванную комнату — посмотреть, как дела у Масы.

    У Масы всё было прекрасно. Через поднятые окна задувал свежий ветерок, стюард подливал ароматный чай, а японец блаженствовал, развалившись в ванне, и орал свою любимую песню про пьяницу самурая из клана Курода.

    В диванной Фандорин на минутку задержался перед зеркалом. Решительно, белый костюм стоил своих денег. У мистера Ланцетти, портного с Кембридж стрит, было большое будущее.


    На первой странице «Нью Йорк таймc» писали об ужасном пожаре в штате Миннесота. В этой стране всё было гигантское, превосходящее воображение. Эраст Петрович попытался представить себе огненный смерч в 4 мили высотой и 20 миль шириной, несущийся вперёд со скоростью ветра. Пять городов выгорели дотла. В местечке Хинкли погибли все, кто не догадался забраться в колодец или в реку. Доблестный машинист, рискуя сгореть заживо, въехал на поезде в пылающий Сканк Лейк и вывез прямо из пекла 300 человек.

    На странице иностранной хроники много писали о России — как обычно, неприятное.

    В польских губерниях бушует эпидемия холеры.

    Император умирает в Ливадии, больше месяца не протянет. Ему наследует «кронпринц» Николай, про которого все говорят, что он слишком молод и неопытен. Царь обещал, что к тридцати годам обучит сына, как быть государем, так что Николай — недоучка, ему только двадцать шесть.

    Русский анархист Унгерн Штернберг, которого разыскивает полиция нескольких европейских стран за динамитные взрывы в людных местах, на самом деле не революционер, а провокатор и агент русской тайной полиции. Его цель — вызвать на континенте антиреволюционную истерию, чтобы державы выдавали российской прокуратуре эмигрантов по упрощённой процедуре.

    А больше всего расстроила новость с Дальнего Востока. Россия решила вмешаться в японо китайский конфликт и высылает в Порт Артур два броненосца, чтобы не пустить в этот стратегически важный пункт воинов микадо. Ах, наломают дров петербургские умники! Они плохо понимают, во что ввязываются…

    Раздался громкий звук, будто лопнула банка или бутылка.

    На газету, на колени Фандорину посыпалась стеклянная крошка.

    Грохот, треск, истошный вопль паровозного гудка — и все это одновременно.

    Эраст Петрович поднял глаза и увидел в окне, прямо посерёдке, дырку, от которой лучиками расходились трещины.

    Рядом немедленно появилась вторая, третья, и стекло со звоном вылетело из рамы на пол.

    Выстрелов было не слышно — все звуки заглушал рёв паровоза.

    Вскочив, Фандорин метнулся к окну.

    Увидел, что параллельно ходу поезда скачут какие то всадники в шляпах, с чёрными лицами, и стреляют по вагону из ружей.

    По щеке словно мазнуло огненным пальцем — пуля пролетела в каком нибудь полудюйме, и Эраст Петрович бросился на ковёр.

    В голове стремительно проносились обрывки мыслей.

    Что за чертовщина! Кто это такие? Что им надо? Если индейцы, то почему в шляпах? И потом, индейцы краснокожие, а у всадников лица чёрные! Негры, что ли?

    Он перекатился по полу к соседнему окну, ещё целому, выглянул.

    Никакие это не негры. Просто нижняя половина лиц закрыта чёрными платками.

    Железнодорожные налётчики, вот кто это. Про них часто пишут в газетах. Останавливают состав, грабят пассажиров, подрывают динамитом почтовый вагон и потом уходят в прерию — ищи ветра в поле.

    Конные — их было не меньше дюжины — уже поровнялись с вагоном. Они скакали быстрее поезда, а треклятый паровоз некстати начал сбавлять ход.

    Впереди, обогнав остальных, нёсся человек на рослом белом коне. Увидев в окне пассажира, разбойник выстрелил из винтовки — Фандорин еле успел отшатнуться.

    Пули крушили всё вокруг: звонко разлетались зеркала, на столике лопнула китайская ваза, жалобно пискнула диванная пружина.

    Двигаясь то перебежками, то ползком, Эраст Петрович переместился в столовую. Там неистовствовала какая то вакханалия разрушения. Прямо у ног бухнулась сбитая с гвоздя картина. Стол был засыпан осколками посуды, из простреленного чайника, фыркая паром, вытекала вода.

    Ещё бросок, и Фандорин оказался в ванной, откуда неслись странные звуки, несколько похожие на колокольный благовест: беннь! беннь!

    На полу, раскинув руки, лежал недвижный стюард. Его крахмальная манишка алела россыпью кровавых пятен.

    Японца видно не было.

    — Маса! — отчаянно закричал Фандорин. — Ты жив?

    — Я здесь, господин.

    Из за бортика ванны высунулась стриженная ёжиком голова и тут же снова спряталась, потому что о бронзу ударила очередная пуля: беннь!

    — Куда ты засунул саквояж? Там мой револьвер!

    Но что проку от «герсталя» в подобном положении? Далековато для прицельной стрельбы, да и разве прицелишься, когда так трясёт?

    А поезд, вместо того чтоб подбавить пара и оторваться от преследователей, ехал все медленней.

    Передний всадник угрожающе помахал машинисту кулаком, в ответ паровоз пугливо скрежетнул тормозами.

    — Так дело не пойдёт, — пробормотал Фандорин, морщась при визге пули, отрикошетившей от ванной. — Маса, добудь настоящее оружие! В пассажирском есть винтовки.

    Японец легко выпрыгнул из бронзовой купели, обрызгав господина водой, и зашлёпал через столовую, круглый и упругий, как мяч.

    Фандорин же кинулся в противоположном направлении, к паровозу.

    На выходе из вагона в шею Эрасту Петровичу впилась щепка красного дерева, отлетевшая от продырявленной двери. Выдернув занозу и с досадой потрогав запачканный кровью воротничок, Фандорин прикинул расстояние до кабины машиниста.

    Нужно было преодолеть засыпанный углём тендер — всего то десяток ярдов. Но в костюме Ланцетти по углю!

    Конец колебаниям положила очередная пуля, вдребезги расколотившая фонарь над головой у щёголя. Всадник на белом коне палил в него из «винчестера», несясь быстрой рысью прямо под насыпью.

    Эраст Петрович рыбкой нырнул в угольную крошку. Железные борта тендера служили отличным укрытием.

    Ушибаясь локтями и коленями о куски антрацита, Фандорин в полминуты добрался до кабины и, чертыхаясь, с грохотом спрыгнул на чугунный пол за спиной у машиниста и кочегара.

    Те завопили от ужаса и дружно вскинули руки.

    — Не стреляйте! — срывающимся голосом крикнул чумазый кочегар. — Мы тормозим, но это не так быстро!

    — Я тебе заторможу! — рявкнул Эраст Петрович, сам похожий на кочегара. — А ну пару!

    Он увидел на боку у машиниста кобуру и вырвал из неё револьвер — слава Богу, длинноствольный.

    Кочегар, как заведённый, принялся кидать в топку уголь, машинист всем телом навалился на рычаг, и поезд, словно споткнувшийся, но удержавшийся на ногах конь, рванулся вперёд.

    Высунувшись наружу, Фандорин стал целиться в ближайшего разбойника. Тот пригнулся, спрятавшись за шею коня. Выстрел — мимо. Ещё один — опять неудачно. Проклятая тряска!

    Эраст Петрович взялся за рукоятку обеими руками.


    Рванув дверь и оказавшись внутри, Маса увидел, что все лежат на полу, прикрыв головы руками. Отстреливаться никто даже не пытается. Очевидно, поэтому и бандиты сюда не стреляли — во всяком случае, все стекла были целы.

    Зато орали в вагоне так, будто их всех уже изрешетили и собираются добивать.

    Язык американцев Маса знал не очень хорошо — люди этой страны разговаривали так, будто рот у них вечно набит бататовой кашей, однако слова «Black Scarfs! Black Scarfs!1» разобрал, их повторяли на все лады.

    Понятно. Это про разбойников, которые замотали свои лица.

    А одна женщина (старая и некрасивая), обернувшись на голого Масу, ещё закричала: «Injuns!»

    Вот дура, не может отличить индейца от японца. Но фандоринскому камердинеру сейчас было не до глупостей.

    Он увидел в руке у залезшего под лавку пассажира «винчестер» и потянул оружие к себе.

    — Прошу извинить. Очень надо.

    Упрямец вцепился, и ни в какую.

    — Don't! Please! They'll kill us all!

    Лицо белое, губы трясутся. Пришлось его два раза стукнуть, лишь тогда отдал.

    Второе ружьё (хороший «ремингтон» солидного калибра) обнаружилось на багажной полке, там же патронташ.

    Вооружившись, Маса выскочил из вагона на сцепную площадку и выпалил разом с обеих рук. Это было ошибкой. Во первых, ни в кого не попал, во вторых, отдачей чуть не скинуло под насыпь.

    Тогда отложил тяжёлый «ремингтон», заставил себя не думать о визжащих вокруг пулях и приложился к «винчестеру». Главное было слиться с вагоном в одно целое, почувствовать себя частью поезда.

    Повёл ствол за всадником, как на утиной охоте. Мягко нажал спуск.

    Очень хороший выстрел — лошадь поскакала дальше, а человек в чёрном платке покатился в траву.

    Интересно было опробовать и «ремингтон».

    Поезд дёрнулся, поехал быстрее. Всадники сначала будто застыли на месте, потом стали понемногу отставать. Целиться было удобно.

    Ба бах!

    Ну и отдача! Зато бандит грохнулся вместе с конём. Хорошо стрелять из 50 го калибра.

    Японцу приглянулся человек на белом коне. Тут Маса немножко поторопился — только шляпу сбил.

    А больше пострелять не получилось.

    Обесшляпленный всадник натянул поводья, подняв своего белого на дыбы, закричал что то, замахал рукой, и все остальные тоже враз повернули лошадей. Разогнавшийся поезд моментально оставил банду позади.


    — Кровавый ад! — передёрнулся кочегар, доставая из кармана бутылку и жадно прикладываясь к горлышку. — Не верю… Отстали!

    Машинист боязливо высунулся, глядя через плечо Фандорина.

    — У вас м мушка сбита, — вернул ему «кольт» Эраст Петрович, недовольный тем, что промазал. — Кто были эти люди?

    — Банда «Чёрные Платки». В прошлом месяце они ограбили курьерский поезд «Юнайтед Трансконтинентал». Убили почтальона и взяли мешок с серебряной монетой. Про них рассказывают, что они никогда не открывают лиц. Даже друг перед другом.

    В голосе железнодорожника звучали страх и восхищение.

    — Если это правда, то, наверное, они совсем м молоды. Интересничают. — Фандорин пожал плечами. — Всё время быть в платке, должно быть, очень утомительно.

    — Ну и что, если молоды? Билли Кид прожил всего двадцать лет, а успел угрохать двадцать человек. Великий Джесси Джеймс устроил первое побоище, когда ему едва сравнялось семнадцать. — Машинист взял у кочегара бутылку, тоже отпил. — Фуу, ну и гадость ты пьёшь! Молодые бандиты, они самые опасные. У них мозгов нет. Смерть им нипочём. Что чужая, что своя.

    — Не в том дело, босс, — возразил кочегар. — Это всё из за истории с фотографией. Великие грабители Сандэнс Кид и Батч Кассиди с товарищами сделали в ателье снимок на память, а теперь по этой карточке их ищут все шерифы и «пинки» штата Вайоминг. Урок для бизнесмена с большой дороги: не показывай рожу — целее будешь.

    Дорога сделала крутой поворот, огибая холм, и стал виден весь недлинный состав. С площадки между салон вагоном и пассажирским высунулся голый Маса, помахал рукой.

    — П поразительно, — пробормотал Эраст Петрович.

    — Что живы остались? Это уж точно. Нате ка, сэр, хлебните.

    Кочегар совал свою бутылку. Обижать человека не хотелось, хоть из горлышка несло самой незамысловатой сивухой.

    Фандорин сделал вид, что отпивает, а сам не сводил глаз с вагонов.

    Пассажирский и почтовый были совершенно целы, ни единого пулевого отверстия. Зато чудо вагон походил на золочёное ситечко для заварки — весь в дырках.



    Полковник Стар


    До Круктауна он так и доехал на паровозе. Возвращаться в расстрелянный вагон, где на полу валялся труп несчастного стюарда, не хотелось. К тому же разговор с паровозной бригадой обогатил Эраста Петровича кое какими полезными сведениями.

    Так, он узнал, что Круктаун — последний оплот цивилизации. Назван в честь победителя индейцев великого генерала Крука. Железная дорога там кончается, дальше только горы, у подножия которых разбросаны крошечные городки, где нет ни закона, ни порядка, а жители немногим лучше краснокожих дикарей. Нормальные люди без крайней необходимости в те места не заезжают.

    Про потенциального клиента, Мориса Стара, железнодорожники говорили с уважением. Человек огромного богатства, на него работают тысячи людей, и все довольны — хорошо кормит, хорошо платит. Настоящий джентльмен. Если б захотел, стал бы губернатором, но не хочет, потому что всё время в разъездах: в Блэк Хиллз у него угольные шахты и золотодобыча, в Скалистых горах — серебряные копи.

    За разговором остаток пути пролетел незаметно. Один раз наведался Маса, по прежнему в чём мать родила — чтоб не испачкать об уголь одежду. Принёс бутылку вина и чудесный окорок, сбоку немножко забрызганный кровью покойного стюарда. Эраст Петрович от такого угощения воздержался, а паровозные ничего, обрезали краешек ножом и с аппетитом поели.

    Наконец впереди появился огромный щит с гордой надписью: «САМАЯ БОЛЬШАЯ СТОЛИЦА ГРАФСТВА В ВАЙОМИНГЕ. 2132 ЖИТЕЛЯ», а дальше уже виднелись дома и станция.

    На платформе стояла густая толпа — очевидно, всё население «самой большой столицы». Поездной почтальон отправил с полустанка телеграмму о банде, и круктаунцы высыпали поглазеть на подвергшийся нападению поезд.

    — Как героев встречают, — приосанился машинист, надел поверх комбинезона сюртук, выпустил из кармана часовую цепочку.

    Кочегару принарядиться было не во что — он просто подкрутил усы и сдвинул набекрень замызганную шляпу.

    — Сам мистер Стар пожаловал. Пускай полюбуется, как Чёрные Платки ему вагон разукрасили. Да вы на мэра смотрите, а полковник — вон он, в сторонке от всех, видите?

    Вокруг человека, на которого кочегар тыкал своим чёрным пальцем, действительно, сохранялась почтительная дистанция, которой он, казалось, не замечал.

    Высокий, худой, с седой козлиной бородкой, Морис Стар был вылитый «дядя Сэм» с плаката, разве что очки лишние. Скрестив длинные руки, он сосредоточенно разглядывал изуродованный вагон, на Фандорина даже не посмотрел. Оно и понятно. Кому бы пришло в голову, что чумазое чучело, торчащее на ступеньке паровоза, и есть знаменитый бостонский сыщик?

    Зато Маса, сошедший на перрон с важностью царственной особы, успел и умыться, и приодеться. Он был в песочном клетчатом костюме, соломенном канотье, белых гамашах, а в руке нёс трость своего господина.

    Полковник с любезной улыбкой двинулся ему навстречу, да вдруг остановился и поправил очки — не ожидал, что «мистер Фэндорин» окажется азиатом.

    Эраст Петрович разрешил затруднение клиента, подойдя и представившись.

    — I beg your p pardon for this attire, — присовокупил он со смущённой улыбкой. — You can see for yourself, that the final leg of my journey was not exactly a picnic1.

    Стар обернулся к непрезентабельному Фандорину и вдруг на чистейшем русском языке произнёс:

    — Батюшки светы! На кого вы похожи! Простите, не знаю, вашего отчества.

    — Петрович. Эраст Петрович, — ответил тот после секундного замешательства. — Вы, вероятно, долго жили в России?

    Полковник засмеялся.

    — Я русский. «Морисом Старом» сделался только в Соединённых Штатах. В этой стране человека не могут звать Mavrikyi Christophorovich Starovozdvizhenskyi. Пока представишься, тебя уже обскакали, а то и пристрелили. Тут рассусоливать времени нет.

    Он сделал несколько быстрых шагов вперёд, окинул состав острым, моментально всё схватывающим взглядом.

    — Я вижу, телеграмма не совсем точна. Бандиты напали не столько на поезд, сколько на мой вагон. Наверное, думали, что в нём еду я. Полагаю, выкуп за самого себя обошёлся бы мне в кругленькую сумму… — Маврикий Христофорович Старовоздвиженский покаянно приложил руку к груди. — Виноват. Из за меня вы чуть не лишились жизни. Я учту нанесённый вам ущерб при расчёте.

    Фандорин собирался сказать, что безвозвратно загубленный костюм стоил 99 долларов, но сейчас это прозвучало бы некстати — из вагона выносили беднягу стюарда. Зеваки придвинулись ближе, жадно разглядывая мертвеца.

    — Жалко Стэнфорда. — Полковник снял цилиндр. — Трое детей… Я, конечно, позабочусь о них, но отца деньгами не заменишь…

    Однако настроения у этого господина менялись стремительно. Только что чуть слезу не уронил, а в следующую секунду уже с любопытством разглядывал Масу.

    — Это, должно быть, ваш помощник? Читал о вас в газетах, сударь. Вы понимаете по русски?

    Он пожал камердинеру руку. Тот с важным видом приподнял канотье и поклонился.

    — Ладно, господа. Поспешим. Нас ждёт коляска.

    Было видно, что бывший Маврикий Старовоздвиженский, в самом деле, рассусоливать не привык.

    — Вы хотели нанять именно меня, потому что я тоже русский? — спросил Эраст Петрович, когда они отъехали от станции.

    — Дело не во мне. — Маврикий Христофорович правил открытым экипажем сам, это получалось у него очень ловко. — Я на национальность внимания не обращаю, лишь бы человек хорошо знал своё дело. Но жители Дрим вэлли — другое дело. К американцам они относятся подозрительно. Поверят только своему брату, природному русаку. Однако про Дрим вэлли я вам объясню чуть позже. Сейчас мы заедем ко мне. Потолкуем, пока вы будете умываться и переодеваться. Про себя можете не рассказывать. Осведомлён — благодаря газетам. Если позволите, скажу несколько слов о моей скромной персоне. Чтоб вам были понятны мои мотивы.

    Пока ехали, Стар рассказал про себя. Коротко, но ясно. Начал с неожиданного вопроса:

    — Чернышевского читали? Роман «Что делать?»?

    — Да. Ещё в г гимназии.

    — А я впервые только здесь, в Америке. И поразился — будто про меня написано. Как Лопухов в Америку уехал, помните? А про «разумного эгоиста»? Я для себя эту формулу ещё будучи студентом вывел. Что хорошо житься на свете мне будет только тогда, когда вокруг не станет сирых и обездоленных. И нужно это не им, а мне самому. Для морального комфорту. Иначе кусок в горло не полезет, сколько его маслом ни намазывай. — Полковник усмехнулся. — Славный я был юноша, только очень уж арифметический. Всех людей мечтал в одно уравнение выстроить, под формулу «свобода равенство братство» подогнать. Собирался посвятить свою жизнь борьбе с крепостным рабством. Но крестьян царь батюшка и без меня освободил. Тогда я отправился в Америку, сражаться за освобождение чернокожих рабов. Не смейтесь, — сказал он, хотя Фандорин и не думал смеяться. — Двадцать лет мне было. Величайшей книгой в те годы я почитал «Хижину дяди Тома», слезы над ней лил.

    Он фыркнул над своим былым прекраснодушием, и Эраст Петрович воспользовался паузой, чтоб спросить:

    — А п почему вас называют «полковником»?

    — Знаете, во время войны между Севером и Югом добровольцам давали временные звания — так называемые бреветные. Солдат то было много, а кадровых офицеров мало. Ну, я и довоевался до бревет полковника. Глупый был, храбрый. В двадцать лет мало кто смерти боится.

    Эту мысль Эраст Петрович сегодня слышал уже во второй раз.

    — А теперь боитесь?

    — Боюсь, — без колебаний признался Стар. — Столько дел надо переделать, умирать жалко.

    У Фандорина возник ещё один вопрос:

    — Про формулу «свобода равенство братство» вы отозвались как то иронически. Разочаровались, что ли?

    — Увы. Это великая иллюзия. Нет ни свободы, ни братства, ни равенства. Судите сами. Ответственный человек не может быть свободным от долга и обязательств, а людям безответственным грош цена. Согласны? Теперь по поводу братства. Когда все люди тебе братья — значит, никто тебе не брат. Родных и любимых не может быть много. С равенством тоже не получается. Люди неравны, и никогда один из них не заменит другого. Это научный факт. И слава Богу, что нет никакого равенства. Есть люди сильные и везучие, вроде нас с вами, — дружелюбно улыбнулся полковник. — С таких и спрос больше. Они должны выкладываться на всю катушку и помогать слабым, но только не делая из них паразитов, не унижая подачками с барского стола.

    — И как вам, удаётся? С вашими шахтами и копями?

    Стар будто не расслышал сарказма. Немного подумал, что то прикинул, кивнул.

    — Пожалуй, удаётся. Для «разумного эгоиста» Америка — отличная страна. Дел прорва, не меньше, чем в России, но власть не ставит предпринимателю палки в колёса. Особенно хорошо работать у нас на Западе. Лучшее на земле место для сильного и везучего. Вот смотрите. На меня работает пять тысяч человек. Я — капиталист? Да. Эксплуататор? Нет. Двадцать процентов прибыли трачу на расширение производства, десять — на личные нужды, это по честному. А всё остальное идёт на оплату труда и улучшение жизни моих работников. У меня каждый получает по труду, по заслугам. Так что, считайте, я на своих предприятиях воплотил основной принцип социализма.

    Задорно блеснув стёклами, Маврикий Христофорович расхохотался, а Фандорин внёс коррекцию в первоначальное впечатление: этот человек похож не на «дядю Сэма», а на поседевшего Чернышевского — бородка, очочки, насмешливый тонкогубый рот.

    — Вот и мой дом, — объявил полковник, направляя коляску в ворота, за которыми густо зеленели ещё не тронутые осенью деревья.

    После чудо вагона Эраст Петрович ожидал увидеть нечто грандиозное — какой нибудь колоссальный нуворишеский дворец, но дом магната оказался совсем невелик.

    — Я вроде Петра Первого, — усмехнулся Стар, поймав удивлённый взгляд гостя. — В личной жизни излишеств не признаю. Здесь мой Монплезир, где мне хорошо и уютно.

    — Не признаете излишеств? А вагон?

    — Это для пускания пыли в глаза. Приедешь на таком в Вашингтон, Нью Йорк или Чикаго, сразу видно — солидный человек прибыл. Погодите, вы ещё моей кареты не видели. Это, доложу я вам, нечто. Потом продемонстрирую, а пока — милости прошу.

    Дом был хоть и скромен убранством, но очень умно спланирован и оснащён всеми современными удобствами. Электричеству, телефону и телеграфному аппарату Фандорин не удивился, но в ванной имелся настоящий douche с горячей водой. Это на диком то Западе!

    Пока гость отмывался от угольной пыли, а потом занимался своим туалетом и одевался в свежее, хозяин находился здесь же, в ванной, так что беседа ни на минуту не прерывалась.

    — Как вы уже могли заметить, я алчен на время, поэтому желал бы перейти к сути дела, — сказал Стар, усаживаясь на табурет подле умывальника. — Надеюсь, вы не стеснительны?

    И поведал следующее.

    В тридцати милях от столицы графства расположена горная долина Дрим вэлли. Там уже четверть века обитает русская община. В идеалистические 60 е годы большая компания мечтателей обоего пола отправилась в Новый Свет строить земной рай, по заветам Фурье и Чернышевского. Молодые люди предпочли бы создать свой фаланстер на родине, но это было небезопасно. Над их кумиром Чернышевским уже витала тень Петропавловки, горячие головы из числа нигилистов начинали перешёптываться о тираноубийстве. Будущие же коммунары причисляли себя не к разрушителям, а к созидателям и свято верили в непротивление Злу насилием.

    — Между прочим, правильно сделали, что уехали. Вовремя, — заметил Маврикий Христофорович. — После выстрела Каракозова их бы всех, не разбирая, отправили «мирно созидать» на сибирскую каторгу.

    Первоначально поселенцев было двадцать человек: четырнадцать мужчин и шесть девушек. Они хотели основать ячейку нового жизнеустройства, которое зиждилось бы на честном и здоровом труде. Без эксплуатации, без семейного рабства. Всё общее: земля, скот, инструменты, дети. Из личного только одежда, обувь и предметы интимного туалета.

    — Председателем выбрали некоего Кузьму Лукова. Он единственный среди этой городской молодёжи разбирался в сельском хозяйстве, ибо был сын мельника и студент Петровской земледельческой академии.

    Кое какие деньги у мечтателей были, ведь некоторые из их числа принадлежали к хорошим фамилиям. Переселенцы вполне могли бы купить плодородный участок где нибудь на обжитом Востоке, но собственность на землю противоречила их воззрениям, поэтому молодые люди отправились на Дикий Запад, в Монтану, где земля была свободная и бесхозная.

    — Поразительней всего, что их не прикончили краснокожие. Ведь у наших идиотов даже оружия не было. — Полковник комично почесал бородёнку. — Объяснение могу предложить только одно: у индейцев сиу почитается моветоном обижать малахольных.

    Новоявленные фермеры были неопытны и порядком бестолковы, но зато прилежны, а не ведавшая плуга земля плодородна. Дело уже начинало идти на лад, когда грянула беда. Какой то бессовестный делец, воспользовавшись беспечностью коммунаров, оформил распаханные угодья на себя — ведь юридически они оставались ничейными. Последователям Чернышевского пришлось уходить, бросив постройки и несобранный урожай. Положение их было отчаянным. Тут то на помощь соотечественникам и пришёл Маврикий Христофорович, к тому времени уже достигший кое каких успехов на ниве предпринимательства.

    — Я строил, неподалёку отсюда железную дорогу. Ну и помог недотёпам обосноваться в Дрим вэлди, Подумал: местечко тихое, спокойное, на отшибе, никто их тут не тронет. Для земледелия рай. В те годы владелец охотно продал бы всю долину целиком, за гроши, но ведь наши умники не признавали собственности! — Стар безнадёжно махнул рукой. — Ладно, взяли они полдолины в долгосрочную аренду. Стали выращивать рожь, разводить овец. Прижились, обустроились. Назвали свою коммуну «Луч света». Из России к ним потянулись такие же блаженненькие. Дело пошло на лад — не без моей, конечно, помощи. Рационального рая, какой грезился Николаю Гавриловичу Чернышевскому, у них не получилось, но зато равенства и братства хоть отбавляй. Денег внутри коммуны не существует вовсе. Председатель — единственный, кто изредка покидает пределы долины. Вывозит продукцию, продаёт, а на выручку закупает для фермы всё необходимое. Трудятся все наравне. У кого работа получается лучше, тот удостаивается особой чести: имя труженика торжественно объявляют вслух на общем собрании. Никакого специального вознаграждения не предусмотрено, лишь восхищение товарищей.

    — Судя по вашей улыбке и юмористическому тону, не все в жизни к коммунаров так уж безоблачно, — заметил Фандорин. Он посматривал на рассказчика в зеркало, а слуга ловко брил его острейшим японским кинжалом.

    — Понимаете, выяснилось, что денежные отношения истребить гораздо легче, чем межполовые. Кто бы мог подумать? — Стар изобразил простодушное изумление. — Идея бессемейного сосуществования дала довольно причудливые всходы. Сначала женщины как равноправные товарищи тоже хотели пахать землю. Но сила у барышень не та, ручки тонковаты. Пришлось пересмотреть систему. Женщины получили статус «домодержательниц». Мужчины там живут все вместе, в общежитии, а дамам выстроили по дому, где каждая — хозяйка, сама устраивает уют и готовит пищу. Работники вольны выбирать, в каком из домов им отдыхать и столоваться. Кто из хозяек приветит больше мужчин, той и почёту больше. Ничего игривого такая система не предполагала. Но жизнь есть жизнь. Очень скоро вместо здоровой соревновательности между женщинами возникло соперничество совсем иного рода. Да и мужчины выбирали хозяйку, руководствуясь не только запросами желудка… Молодые ведь все, а коммуна — не монастырь. В общем, через некоторое время образовался в «Луче света» род пчелиного царства. В каждом улее, то бишь доме, своя пчеломатка, а вокруг неё несколько приходящих супругов. Женщин в долине всегда было меньше, чем мужчин.

    Маса, до сего момента интереса к рассказу не проявлявший, навострил уши.

    — Инчересно, — сказал он, не донеся намыленную кисточку до щеки господина. — И все стари друг друга убивачь?

    — Представьте себе, нет. Ведь люди то сознательные, передовые. Сплошь одни господа Лебезятниковы, если вы помните сего персонажа из романа «Преступление и наказание». Ревность и моногамия в коммуне строжайше воспрещены как общественно опасные явления. Пара, которая не желает делиться своей любовью с товарищами, из коммуны исключается и должна навсегда покинуть долину. Детей воспитывают общими усилиями. Мать ребёнка известна, а все мужчины считаются его отцами или братьями, в зависимости от возраста.

    — Что происходит, когда дети вырастают? — спросил Эраст Петрович. — Неужто им не хочется вырваться из этого… к коллектива в большой мир?

    — Некоторым хочется. Но очень скоро почти все возвращаются обратно. В большом мире одиноко, да и страшно, если привык жить среди своих.

    — И много жителей в к коммуне?

    — Полсотни взрослых, десятка два детей. Хотя взрослые там — те же дети. Непрактичные, неспособные за себя постоять. — Полковник уже не улыбался, его лицо стало озабоченным. — И кто то решил этим воспользоваться. Я обратился к вам, потому что «Луч света» нуждается в защите. Коммунаров терроризируют бандиты. Та самая шайка, что пыталась захватить поезд — Чёрные Платки. Появилась она недавно, никто про неё толком ничего не знает. Некоторое время назад ограбили почтовый вагон. Сегодня вот снова совершили нападение на железную дорогу. Предположительно логово у них в Дрим вэлли, но наверняка это неизвестно.

    Эраст Петрович задрал подбородок, чтоб Масе было удобнее завязывать галстук.

    — Я не понимаю. Зачем вам понадобился сыщик? Почему просто не обратиться в полицию?

    — Здесь вам не Бостон и не Нью Йорк. Полиции как таковой нет. В соседнем с долиной городке Сплитстоуне есть маршал, но он не может навести порядок даже на собственной территории. В графстве Крук есть федеральный маршал, но и он не станет ничего предпринимать, пока не получит доказательств.

    — Доказательств чего?

    — Что банда действительно обосновалась в Дрим вэлли. Тут есть одна трудность. — Стар нервно поморщился и хрустнул длинными пальцами. — Никто не верит, что Чёрные Платки прячутся в долине. Русские доверием у властей не пользуются, их считают безбожниками и подозрительными чудаками. Ситуация и в самом деле странная. Понимаете, в Дрим вэлли живут и другие арендаторы, община мормонов. Они не только не видели там бандитов, но и уверяют, что никаких Чёрных Платков в долине быть не может.

    — А велика ли долина?

    — В том то и дело, что мала. От края до края мили три четыре. Кто то из двоих лжёт — или коммунары, или мормоны. С какой целью, непонятно. Вот я и хочу, чтобы вы разрешили эту загадку. Если шайка действительно терроризирует наших социалистов, её нужно образумить. Не удастся добром — значит, силой.

    Эраст Петрович ненадолго задумался.

    — В каких отношениях мормоны с русскими?

    — В скверных. Точнее сказать, отношений нет. Коммунары считают соседей невежественными мракобесами. А сами они для мормонов — прихвостни Сатаны. Прибавьте к этому вечные раздоры из за спорных земельных участков.

    Дело показалось Фандорину до того прозрачным, что он лишь головой покачал. Тоже ещё «загадка». Примитивное уравнение с одним неизвестным. Он хотел язвительно спросить: «А вам не приходило в голову, что чёрный платок на физиономию может привязать кто угодно?» Но задал другой вопрос.

    — Маврикий Христофорович, а что вам то за интерес влезать в эти д дрязги? Вы же разумный эгоист, а не альтруист.

    Стар смущённо кашлянул:

    — Ну да, я эгоист. Забочусь о собственном покое. Кузьма Кузьмич, председатель, ужасно прилипчивый субъект. Замучил меня своими жалобами, житья от него нет. Помогите, спасите, на вас вся надежда. По своему он прав. Это ведь я в своё время нашёл для него долину, помогал обустроиться. Значит, несу ответственность. Они не на шутку перепуганы, бежать оттуда хотят… Эх, нужно было в своё время не слушать этих юродивых, а выкупить долину на моё имя, и пусть жили бы себе. Теперь поздно. Я недавно заикнулся об этом владельцу, Корку Каллигану, так чёртов ирландец затребовал сумасшедшие деньги. Вся территория, вместе с мормонской половиной, не стоит и десяти тысяч, он же требует сто. Потакать своей совести за сто тысяч долларов — это уж, извините, эгоизм чересчур неразумный. За такую сумму можно скупить все горные долины штата Вайоминг. Кому они нужны? Однако бросать в беде несчастных дураков тоже нельзя. Последний раз их выручаю, честное слово! Если, конечно, вы согласитесь взяться за это заковыристое дело. А не возьмётесь — право, пошлю их к чёрту. Пусть пропадают пропадом. Надоели.

    Он поглядел на Эраста Петровича, так неумело изображая жестокосердие, что Фандорин улыбнулся. «Разумный эгоист» был ему симпатичен.

    — Хорошо, попробую разобраться. П полагаю, много времени это не займёт.

    — Правда?! Дорогой вы мой! Камень с души снимете.

    Маврикий Христофорович ужасно обрадовался и сделался суетлив, будто боялся, что сыщик передумает. Подскочил к Фандорину, помог продеть руку в рукав сюртука и чуть не подталкивая поволок к двери.

    — Тот чек останется у вас. Это, как я и обещал, компенсация за утруждение. Что согласились приехать. Вот вам ещё один чек — аванс и на расходы, — совал он в карман Эрасту Петровичу бумажку. — А закончите дело — рассчитаемся окончательно, внакладе не останетесь, слово Мориса Стара. Отправляйтесь в Сплитстоун, там придётся купить лошадей, иначе в Дрим вэлли не проедешь. Я останусь здесь — дел много, да и что вам от меня проку? Но до Сплитстоуна доедете с комфортом, я одолжу вам свою разъездную карету. Отличнейшее транспортное средство, сами увидите! Идёмте, идёмте, а я пока расскажу вам про владельца долины…

    Когда они вышли к воротам, там действительно уже дожидался запряжённый экипаж. При первом взгляде на него Эрасту Петровичу показалось, что, подобно Фениксу из пепла, возродился загубленный салон вагон. Та же золотая эмблема со звездой, сияющие лаком стенки, хрустальные фонари по углам. Лишь размер чуть поменьше, да спереди не паровоз, а четвёрка першеронов. Зато кучер в цилиндре и белых перчатках.

    — Вот он, мой катафалк, — с гордостью объявил полковник. — Второго такого во всём мире не сыщете. Изготовлен по специальному заказу в Лондоне. Пускай в Сплитстоуне к вам отнесутся с почтением. На Западе, как везде: встречают по одёжке. А публика там скандальная, сами увидите… Ну, езжайте с Богом, хоть я в Него и не верю. Помогите соотечественникам. Кто ж их выручит, если не мы с вами?

    Он крепко пожал Фандорину руку. Потом вдруг улыбнулся и доверительно сказал:

    — Знаете, уезжал из России — не оглянулся. И не был с тех пор ни разу. Всегда считал: где делаешь дело, там тебе и родина. А тут последнее время ловлю себя на странном чувстве. — Он понизил голос, словно признавался в чём то не вполне приличном. — Россию жалко. И вроде как виноват перед ней в чём то. Старею, наверное. Сентиментален становлюсь. Вот мы с вами, сильные да везучие, её бросили. И всё у нас замечательно. А она пропадай, что ли?

    — Не будем п преувеличивать собственную значимость, — ответил Эраст Петрович с некоторым раздражением — «странное чувство», о котором говорил мистер Стар, было ему не вполне незнакомо. — Пережила как то и Батыя, и Смутное Время. Без нас с вами. Россия — д дама с характером.

    Но Маврикий Христофорович его, кажется, не слушал. Переменчивое настроение полковника снова сделало зигзаг. Стар глядел через плечо собеседника и хитровато щурился, будто осенённый неожиданной идеей.

    — Кстати о дамах с характером, — прошептал он. — Поглядите ка вон на ту рыжеволосую красотку.

    Напротив ворот особняка находилась гостиница «Маджестик», импозантное трёхэтажное здание парижской архитектуры. Перед стеклянными дверями стояла потрёпанная, но добротная коляска, запряжённая парой чудесных огненно рыжих лошадок. Рядом прохаживалась девушка в дорожном платье и шляпке, из под которой выбивались пышные локоны точно такой же пламенной масти. Барышня покрикивала на гостиничных боев, которые укладывали в коляску многочисленные свёртки и коробки, а сама с любопытством разглядывала карету мистера Стара. Подошла ближе, дотронулась рукой до сверкающей дверцы, восхищённо покачала головой. Полковника и Фандорина, стоявших в тени ворот, она не приметила.

    — Очень кстати, — все так же тихо сказал Маврикий Христофорович. — Это мисс Эшлин, дочка старого Корка Каллигана, владельца Дрим вэлли. Очевидно, приезжала в Круктаун за покупками, а теперь собирается домой, на ранчо. Может быть, подвезёте даму? Что ей трястись в таратайке по пыльной дороге? — Стар подмигнул. — А заодно потолковали бы про покупку долины. Говорят, папаша в дочке души не чает. А?

    — Я не подряжался вести коммерческие п переговоры, — сухо ответил Фандорин, пытаясь рассмотреть, хороша ли барышня. Далековато было, да и не стояла она на месте — всё время вертелась.

    — Это не поручение, а просьба, — проникновенно молвил полковник. — Если бы ирландец продал мне долину, я бы сумел навести там порядок — на правах собственника. Не для себя ведь стараюсь — для соотечественников…

    Девушка наконец оборотилась лицом. Присела на корточки, двумя руками покачала колесо — проверяла мягкость рессор.

    Ценитель красоты Маса так и впился в неё немигающим взглядом. Значит, хорошенькая.

    — Разве что ради соотечественников, — сухо молвил Фандорин. — Но согласится ли мисс Каллиган сесть в карету к незнакомому мужчине?



    Жемчужина прерий


    Задача была не из простых. Как завести разговор с барышней, если вы ей не представлены?

    Мистер Стар от этой скользкой миссии уклонился, сославшись на свои непростые отношения с Каллиганом старшим. Ещё раз скороговоркой пожелал Фандорину успеха в благородном деле, да и ретировался за ворота.

    Эраст Петрович остался стоять один. Ему в голову пришла недурная мысль: вот было бы замечательно, если б мисс Каллиган что нибудь уронила. Он поднял бы, она бы поблагодарила. Слово за слово — знакомство бы и завязалось.

    Но Эшлин Каллиган, к сожалению, не желала облегчать Фандорину задачу. Судя по ловким, уверенным движениям, эта девушка редко что либо роняла.

    Потрогала пальчиком бронзовую львиную морду на ступице колёса. Выпрямилась, обошла карету сзади. Тут её заинтересовал багажный отсек. Она приподнялась на цыпочки. Не хватило роста — подпрыгнула.

    Юные леди Бостона и Нью Йорка, не говоря уж о европейских, не ведут себя на улице столь непосредственно. А что если, учитывая отдалённость от очагов цивилизации, просто подойти, приподнять шляпу и сказать что нибудь непринуждённое, заколебался Эраст Петрович.

    В эту минуту кучер и Маса стали пристёгивать к задку экипажа чемоданы. Мисс Каллиган с любопытством уставилась на японца, который делал вид, будто не обращает на неё внимания. Потом вдруг обернулась, заметила томящегося в нерешительности Фандорина и воскликнула:

    — Это ваш китаец? Какой смешной! Вы что, поедете на карете полковника Стара? А вы ему кто?

    Лишь красивая молодая женщина может позволить себе подобный стиль поведения, не впадая в бесцеремонность или вульгарность, подумал Эраст Петрович и сделал несколько шагов вперёд.

    Во первых, приподнял цилиндр. Во вторых, представился. В третьих, объяснил, что Маса не китаец, а японец. В четвёртых, сообщил, что направляется в Сплитстоун. В пятых, хотел сказать, что является деловым партнёром мистера Стара, но не успел, потому что, услышав про Сплитстоун, девушка всплеснула руками:

    — Ой, правда? Так нам же по дороге! У моего папы около Сплитстоуна ранчо, «Дабл си». Наверное, слышали. Нет? Ну как же, на наших коровах тавро «Две луны», все знают. Я — Эшлин Каллиган. Раз нам по пути, можно я с вами в карете поеду? Я столько про неё слышала! — Когда чуть опешивший Фандорин не ответил, она схватила его за руку. — Ну пожалуйста!

    А Эраст Петрович все не мог произнести дай слова. Не от растерянности. Просто несколько оцепенел при виде такой красоты.

    Если б кто нибудь увидел мисс Каллиган на фотографии, то вряд ли счёл её красавицей: скулы широковаты, рот чересчур, почти по африкански сочен, да ещё россыпь веснушек на носу. Но зато талантливый художник, особенно импрессионистского направления, непременно попытался бы ухватить сияние, исходящее от этого лица; полные чувства ярко зелёные глаза; белизну кожи; эманацию радостной, полнокровной жизни; ну и конечно, ореол непокорных рыжих волос, так и вспыхивающих на солнце. Росту Эшлин была высокого, почти вровень с Фандориным, а пальцы, сжавшие ему запястье, пожалуй, без труда раздавили бы грецкий орех.

    Эраст Петрович вспомнил песенку, которую пару лет назад исполняли в парижских кафешантанах. Она называлась «Жемчужина прерий», в ней пелось про отважного охотника на бизонов, которого погубила краснокожая разбивательница сердец.


    Ужель не увижусь с тобой?

    Не снесть мне ужасной потери!

    Пронзила мне сердце стрелой

    Жемчужина красная прерий.


    Помнится, шансонетка показалась ему не только безвкусной, но и глупой: жемчужины не бывают красными, да и водятся, как известно, на дне моря, а не в прериях. Однако знакомство с Эшлин Каллиган заставило Эраста Петровича переменить суждение.

    — Я сам хотел просить вас об этом, — поклонился он. — П почту за честь и удовольствие.

    Барышня взвизгнула от восторга.

    — Правда, можно? Эй, парень! — немедленно махнула она кучеру. — Привяжи моих лошадок сзади. Они смирные, побегут, как цыпочки… Ну что же вы, мистер Фэндорин! Дайте руку!

    На локоть Эраста Петровича она опёрлась только для виду, потому что отлично могла подняться на ступеньку и без мужской помощи. Немножко растянула прикосновение (тоже безо всякой нужды), слегка пожала предплечье, словно проверяя крепость мышц. Занесла ножку, край юбки подняла так высоко, что Фандорин моргнул. Ангельски улыбнулась ему глаза в глаза.

    И лишь после всех этих виртуозно исполненных манёвров легко впорхнула в растворённую дверцу.

    Прямо перед носом у Эраста Петровича качнулся круглый, эффектно обтянутый зелёным шёлком деррьер, и изнутри кареты донёсся восхищённый вопль:

    — Уау! Прихожая с зеркалом!

    Фандорин поднялся в экипаж.

    Действительно, сразу над лесенкой располагалась обитая муаровой тканью каморочка с большим зеркалом, в котором отразилось слегка покрасневшее лицо детектива. Эраст Петрович поправил правый ус, слегка отклонившийся от симметрии, и повернул на звонкий голос:

    — Кровать! А какая мягкая!

    Не может быть, подумал Фандорин, заглянул за портьеру и увидел, что в великолепном салоне имелся не только альковчик с самой настоящей кроватью, но стол со стульями, диван и даже маленькая плита с медной трубой!

    Кучер щёлкнул кнутом, могучие першероны взяли с места, и фантастическая карета, слегка качнувшись, отправилась в путь. Под потолком бесшумно закрутились лопасти веера, который, как определил опытным взглядом Эраст Петрович, несомненно получал энергию от вращения колёс. Отличное инженерное решение!

    Да уж, подобных экипажей Фандорину видеть ещё не доводилось.

    Впрочем, подобных барышень тоже.

    Мисс Каллиган не угомонилась, пока не сунула нос во все шкафчики и все дверцы. За одной из них обнаружился ватер клозет, но это вызвало у жемчужины прерий не смущение, а лишь очередной взвизг восторга:

    — Фарфоровый толчок! А куда девается дерьмо?

    Слава Богу, ответ на этот вопрос Эшлин нашла сама — звук хлынувшей воды был заглушён новым «уау!» и рукоплесканием.

    Это не барышня, решил Фандорин. Это степная дикарка или, выражаясь по русски, простолюдинка. Просто в шёлковом платье и с золотыми часиками, но безо всякого воспитания и понятия о приличиях.

    Он постарался припомнить всё, что Стар успел сообщить о семействе Каллиганов.

    Старый Корк Каллиган начинал простым погонщиком, водившим стада из Техаса на север. Потом обзавёлся собственным ранчо. Нашёл золото в горной долине, выкупил её у индейцев и назвал Дрим вэлли, то есть Долина Мечты. Однако месторождение быстро иссякло. Несколько лет спустя богатую жилу обнаружили неподалёку, в Чёрных Горах. Корк понял, что поставил не на ту лошадь, и потерял к Дрим вэлли всякий интерес. С тех пор он верит только в «рогатое золото», которое сделало его богатейшим скототорговцем во всей округе. У старика три взрослых сына, и каждый при деле. Старший собирает коровьи гурты в Техасе; средний управляет бойней в Чикаго; младший строит консервный завод в Миннеаполисе. Каллиганы задумали прибрать к рукам всю мясопромышленную цепочку, от пастбища до магазинного прилавка.

    Что ещё рассказывал полковник?

    Для осуществления своего честолюбивого проекта Корк занял много денег в банке, очень нуждается в капитале, из за чего, по мнению Стара, и требует за Дрим вэлли такие несусветные деньги.

    А про дочку Маврикий Христофорович не говорил ни слова — пока не увидел её перед отелем «Маджестик».

    Мисс Каллиган болтала без умолку. Задавала вопросы, сама же на них отвечала, ничуть не смущалась немногословностью собеседника.

    — А вы заика, да? Какая жалость! Такой импозантный мужчина! Это у вас с рождения? У нас один парень, Сэмми как его дальше, забыла, тоже стал заикой, когда его мустанг копытом ударил. И девчонка одна в пансионе. Ну это уж я виновата. Ночью завернулась в простыню, в кувшин медный завыла: у у у! Сюзи Шортфилд, жуткая дура, так перепугалась, что потом только бее бее, а сказать ничего не может. Умора! Её старик хотел на моего папу в суд подавать. Мистер Фэндорин, вы в тюрьме когда нибудь сидели?

    Кто такая Эшлин Каллиган по нашим, русским понятиям, размышлял Фандорин, вежливо кивая. Дочь купца скоробогатея, какого нибудь сибирского мужика, наторговавшего на пушнине или китайском чае миллион. Чему то где то поучилась — немножко на фортепьянах, немножко по французски, но дома все равно царят дикость и первобытные нравы. Из таких вот нуворишеских дочек получаются первоклассные авантюристки и разбивательницы сердец. Потому что психологических табу у них нет, деликатных манер тем паче, лишь острый инстинкт да жадность до новых впечатлений. Приедет этакая вот жемчужина завоёвывать Москву или Питер с мешком папашиных денег, и если хороша собой, то учинит вокруг себя вавилонское столпотворение.

    В какие нибудь полчаса мисс Эшлин успела поведать спутнику всю свою двадцатилетнюю жизнь: про лошадей и коров; про самое яркое воспоминание детства — набег индейцев шошонов; про ужасный год в вашингтонском пансионе; снова про лошадей; снова про коров.

    Можно было бы отнестись к этой стрекотунье как к милому ребёнку, если б не кое какие особенности её поведения.

    Хоть механический веер и обдувал внутренность кареты приятным ветерком, барышня объявила, что умирает от духоты, расстегнула пуговки, и в разрезе платья, подпёртые лифом, закачались два совсем недетских полушария. Ещё четверть часа спустя у Эшлин затекли ноги. Она сняла ботинки и пристроила ступни на диван, рядом с Эрастом Петровичем.

    Вывод получался следующий. Юная кошечка уже почувствовала свою женскую силу и с энтузиазмом испытывает её на всяком мало мальски привлекательном мужчине — оттачивает зубки и коготки. Принимать это кокетство всерьёз ни в коем случае нельзя.

    Маса, примостившийся на передок к кучеру, раза два высовывал свой приплюснутый нос из за бархатной портьеры за спиной мисс Эшлин. Закатывал глаза к небу, многозначительно мигал в сторону алькова, но Эраст Петрович в ответ лишь грозно хмурил брови.

    Что греха таить, бесхитростные манёвры вайомингской красавицы не оставили путешественника равнодушным. Заглядывать в недра расстёгнутого платья он, конечно, себе не позволял, но однажды, сделав вид, будто достаёт из кармана часы, скосил глаза вниз, на ножки мисс Каллиган. Оказалось, что щиколотки чрезвычайно стройные, а чулки чёрные, в сеточку, опять таки исключительно недетского фасона.

    — Смотрите ка, г горы! — воскликнул Фандорин и стал смотреть в окно. — Как к красиво!

    Пейзаж, действительно, был фантастически хорош. Небо чуть не поминутно меняло цвет, будто экспериментировало с окраской. Ну ладно ещё бирюзовая. Но топазовая! Но изумрудная! Вдали виднелись такие же разноцветные скалы, самой причудливой формы. В правом окне горизонт топорщился зелёными горами, а в левом был закруглён, и степь казалась златотканым платком, наброшенным на темя Земли.

    — Да, травы в этом году исключительные, — согласилась Эшлин. — У нас лонгхорны однолетки за сезон набрали стоуна по полтора, честное слово. А в горных долинах травы вымахали вообще вот посюда.

    Она приложила руку к бюсту, что давало собеседнику законное основание обратить взор к этому во всех смыслах выдающемуся предмету, но Эраст Петрович проявил силу воли и не поддался.

    Наоборот, услышав слово «долина», решил, что хватит глупостей. Пора завести разговор о деле.

    — К кстати о долинах. Я, собственно, держу путь в одну из них. Она называется Дрим вэлли.

    Он ждал, что мисс Каллиган спросит его о цели поездки, и, чтобы упредить вопрос, пояснил:

    — Там живут переселенцы из России, мои соотечественники…

    — А я думала, вы англичанин, — по западному, нараспев протянула Эшлин. — Больно чудно по английски говорите. Будто картонку ножницами режете. У вас в Дрим вэлли родственники, да?

    И, по своему обыкновению не, дождавшись ответа, с гордостью сообщила:

    — Между прочим, долина принадлежит мне.

    — Вы хотите сказать, вашему отцу?

    — Нет, мне. Папа сказал, что это моё приданое. Ты, говорит, моя dream girl, поэтому получаешь Dream Valley. — Барышня скривила сочные губки. — Мог бы расщедриться на что нибудь посущественней. Ранчо, скот, ценные бумаги — это всё достанется братьям. Я понимаю: отдал дочери — оторвал от семейного бизнеса. Но что прикажете делать с этой горной дырой?

    — П продать. Если, конечно, найдётся покупатель, — осторожно сказал Фандорин.

    Девушка неожиданно прыснула.

    — А хитрюга из вас паршивый. Сами едете на карете мистера Стара, да ещё в Дрим вэлли, а прикидываетесь. Будто не знаете, что полковник хочет купить долину для ваших родичей за десять тысяч олешков.

    — Каких ещё «олешков»? — удивился Эраст Петрович непонятному слову «bucks»1.

    — Ну это у нас на Западе так доллары называют. Потому что раньше, когда тут охотники промышляли, за одну шкуру как раз доллар давали… Я бы продала Дрим вэлли, ей богу. Цена честная. Но папа ни в какую. Когда подохну, говорит, делай, что хочешь, а пока жив, сам буду решать. Это он из за Рэттлера.

    И опять Эраст Петрович поднял брови, не поняв при чём тут змея2. Очевидно, снова туземный жаргон?

    — Это мой жених, — объяснила Эшлин. — Я его люблю и выйду только за него. Потому что лучше никого не встречала, — добавила она, немного подумав. — А папа не хочет, чтобы я стала женой простого топхэнда. Вот и заупрямился с ценой. Сто тысяч за Дрим вэлли! Это ж надо придумать! Так и состарюсь в девках, — горько пожаловалась она.

    — Если вы любите жениха, стоит ли заботиться о приданом, — заметил на это Фандорин.

    — Ага, чтоб я, как покойная матушка, сама доила коров, кастрировала бычков и таскала воду из колодца? Чтоб к тридцати сделалась старухой, а в сорок, когда только только потекут деньги, подохла от чахотки? — мисс Каллиган шмыгнула носиком, и даже этот неромантичный звук у неё получился прелестным. — Не такая я дура! И папочка отлично это знает. Говорит: найдётся жених посолидней — глядишь, и Дрим вэлли подешевеет.

    Это непредвиденное обстоятельство, о котором полковник не имел понятия, заслуживало обдумывания. Эраст Петрович решил, что в первом же отчёте должен объяснить мистеру Стару причину, по которой долину невозможно выкупить. Вероятно, от этой затеи вообще придётся отказаться — Эшлин Каллиган явно не уступает своему папаше в упрямстве. Тут нашла коса на камень.

    Пока он размышлял, девушка бесцеремонно его разглядывала.

    — У вас жена есть? — спросила она.

    Фандорин покачал головой.

    — Не может быть! Вы такой красивый мужчина. Я сначала подумала, вы старый — из за седины на висках. А сейчас вижу, что вы ещё вполне ничего. Наверняка у вас была жена. Но вы её бросили, да? Или она умерла. Расскажите! Ужасно интересно. Как её звали?

    Помрачневший Эраст Петрович тронул воротничок, думая, как вежливее уклониться от ответа, однако оказалось, что вопрос был лишь поводом — барышне хотелось рассказывать про своего суженого,

    — А моего жениха зовут Рэттлер Тед. Красивое имя, правда?

    — П почему фамилия впереди имени?

    Мисс Каллиган засмеялась.

    — Это не фамилия, а прозвище. Он быстрый, как атакующая змея. И такой же смертоносный, — с гордостью прибавила она.

    Фандорин мысленно перевёл имя её избранника на русский. Получилось «Гремучий Федя».

    — Я его полюбила с первого взгляда. Ну, почти с первого. Сидела у нас в Сплитстоуне, в «Голове индейца», это салун такой. Я там иногда папу жду, когда он с дальнего пастбища возвращается, а я с ближнего. В салуне сбоку комната для дам, ну не комната, а вроде отсека, за колонной. Очень удобно: сидишь поодаль от крикунов и пьяниц, а всё видно. Я на Теда сразу внимание обратила. Смотрю, парень незнакомый. Жутко красивый и одет не то что наши оборванцы — прямо картинка. Сидит, пьёт пиво, читает газету. А в Сплитстоуне тогда главным задирой считался Дакота Джим. Противный такой! Он на Индейской территории двух человек убил, все знали. И начал Дакота (он у бара стоял) к Теду вязаться. Потому что Тед такой аккуратный и вообще не из наших мест. А Тед всё сносит, отвечает вежливо. «Напрасно вы так говорите, сэр». «Я не хотел бы затевать с вами ссору, сэр». И всё такое. Я даже расстроилась. Такой красивый, а трус. А потом Дакота совсем обнаглел и плюнул Теду в кружку. Выходи, говорит, на улицу, если, ты мужчина, а не девка в штанах. Тогда Тед встал и говорит всем: «Вы сами видели, джентльмены. Я сделал всё, чтоб избежать кровопролития». Все вышли на улицу, а я из окна смотрела. Никогда не видала такой скорости, честное слово! — Зелёные глаза красавицы восхищённо расширились от воспоминания. — Дакота ещё и до кобуры не дотянулся, а уже — пам! пам! пам! — три дырки в голове. Тогда то я Рэттлера и полюбила. И на суде за него свидетельствовала. Он хоть в Сплитстоуне чужой был, но его все равно оправдали. Потому что Дакоту все терпеть не могли, да и слово дочери Корка Каллигана чего нибудь стоит.

    — Три пули в г голову? — переспросил Эраст Петрович, заинтересованный этим колоритным анекдотом из жизни Дикого Запада. Какие, однако, у них тут кровожадные нравы.

    — Да. С десяти шагов! Тед не только быстрый, он очень меткий. Я один раз, давно ещё, видела настоящую перестрелку в коррале. Семь человек палили друг в друга минуты две не переставая, и все мимо. Только одному кончик носа отстрелило, да и то рикошетом. А Тед, если уж достал оружие, не промахнётся. Он у нас сейчас первым топхэндом работает. Это главный помощник у старшого, кто за гурт отвечает. С коровами Тед управляется не очень, зато людей вот так держит. — Эшлин сжала маленький, но крепкий кулак. — Растлеры к нашему стаду даже не суются. Ну что вы смотрите? Не знаете, кто такие растлеры? Странные вы какие то, люди с Востока. Растлеры это ворюги, которые чужих коров крадут и своё тавро на них ставят… Ой, смотрите! — прервала сама себя мисс Каллиган. — Уже Сплитстоун видно. Я на развилке вылезу. Отсюда до нашего ранчо ближе. Спасибо, что подвезли. Вы очень милый.

    Уже сидя в собственной коляске, она вдруг серьёзно посмотрела на стоящего рядом Фандорина.

    — Знаете что… — И замолчала, будто в нерешительности. — Наденьте свой цилиндр, а то голову напечёт. Хоть и сентябрь, а вон как палит… И вот что. Вы ведь в Сплит стоуне остановитесь? Больше то все равно негде. Там есть номера в «Голове индейца» и в «Грейт Вестерне». Так вы берите комнату в «Грейт Вестерне», хорошо?

    — Эта г гостиница лучше?

    — Нет, она хуже. Но так будет лучше, — непонятно ответила барышня. — Обещайте!

    — Почему же я должен останавливаться в гостинице, которая хуже? — улыбнулся Фандорин.

    — Обещайте, и всё. Дайте честное слово джентльмена.

    Её огромные глаза смотрели на него почти умоляюще, отказать было невозможно.

    — Хорошо. Остановлюсь в «Грейт Вестерне». Честное слово.

    — И на улицу не ходите. Что надо, вам в номер принесут. — Эшлин тряхнула своими божественными локонами, тронула поводья. — Хэй! Пошли, пошли!

    А напоследок крикнула:

    — Если понадобятся лошади, заезжайте к нам! Я скажу, чтоб вам дали хорошую цену!



    Город пастухов


    «Город» — слово гордое, предполагающее наличие перекрёстков, площадей, казённых учреждений и хотя бы двух трёх тысяч обывателей. В Сплитстоуне ничего этого не было. Ближайший к Дрим вэлли город представлял собою одну единственную улицу, над которой вилась жёлтая пыль. Две шеренги дощатых домов в один два этажа, на задах — загоны для лошадей да сараи.

    Взобравшись на козлы, чтоб обзор был получше, Фандорин разглядывал поселение, неуютно расположенное на склоне пологого холма.

    Кучер поморщился и от Сплитстоуна отвернулся, всем видом показывая, что считает ниже своего достоинства смотреть на столь убогое зрелище.

    А Маса изрёк:

    — У нас в России про такую дыру даже не сказали бы «село», раз церкви нет.

    Церкви, в самом деле, не было, лишь какая то облезлая башенка с колоколом, однако без креста на шпиле. Может, сигнальная?

    — Когда то здесь, наверное, жило много людей, — продолжил делиться наблюдениями японец, показывая на обширное кладбище, утыканное покосившимися камнями. — Но большинство поумирали.

    Эраст Петрович спросил у кучера:

    — Очевидно, Сплитстоун знавал лучшие времена?

    — Сомневаюсь, сэр. Лучших времён здесь никогда не было, и вряд ли они настанут, — брезгливо ответил тот и сплюнул. — Одно слово: город пастухов.

    У въезда красовался огромный, изрешечённый пулями щит:

    1

    Вечное бахвальство — вот черта, которую Фандорин находил в американцах наиболее утомительной. Всё у них непременно most, greatest или, на худой конец, просто great. Будто сами хотят убедить себя в собственном величии.

    Единственная улочка Сплитстоуна, разумеется, называлась «Бродвей» и начиналась с той самой конторы маршала, о которой упоминалось в объявлении.

    Порядок есть порядок. Фандорин зашёл в убогий сарайчик и сдал блюстителю закона, плюгавому старикашке с багровым носом, свой «герсталь». Маршал револьвер взял и даже накалякал неразборчивую расписку, но почему то выглядел ужасно удивлённым.

    Причина этой странной реакции объяснилась незамедлительно. Каждый встречный, кого Эраст Петрович видел из окна кареты, был при кобуре, даже подростки. На крыльце лавки с вывеской «ГЕНЕРАЛЬНЫЙ МАГАЗИН МЕЛВИНА СКОТТА», положив ноги на перила, сидел человек с погасшей сигарой во рту — так у него револьверов было даже два, непонятно зачем. Из под низко надвинутой шляпы поблёскивали глаза, смотревшие прямо на чужака.

    Впрочем, в желающих полюбоваться шикарным экипажем нехватки не было. Мужчины в широкополых шляпах и сапогах со шпорами провожали карету взглядами. Многие пялились из окон. Замысел мистера Стара явно удался: его представителя встречали по одёжке. Но молча — зеваки не произносили ни слова, лишь сосредоточенно работали челюстями, время от времени сплёвывая коричневую табачную слюну.

    Кучер остановил першеронов посередине городка, между двумя самыми большими зданиями — тоже деревянными, но с некоторой претензией на декоративность. То, что слева («Салун Голова Индейца»), было украшено колоннами и балкончиками, а расположенное справа («Ресторан, Салун и Гостиница Грейт Вестерн») брало многоцветьем — на фасаде развевалось целых четыре звёздно полосатых знамени плюс большущий флаг штата Вайоминг: белый бизон на синем поле.

    Памятуя о слове, данном красной жемчужине прерий, Фандорин велел Масе нести чемоданы направо. Кучер попрощался, кое как развернул свой громоздкий экипаж, чуть не своротив террасу одного из салунов, и величественно укатил прочь из жалкого «города пастухов».

    Фандорин хотел вслед за камердинером подняться на крыльцо «Грейт Вестерна», но сзади вдруг послышалось:

    — Эраст Петрович? Господин Фандорин?

    На ступеньках «Головы индейца» стоял пожилой мужчина с неряшливой жидковатой бородой. Он смотрел на приезжего с умильной улыбкой. Даже если бы этот человек не заговорил по русски, в его национальной принадлежности не могло возникнуть ни малейших сомнений. Из под бесформенной белой панамы, в каких обычно гуляют ялтинские отдыхающие, свисали по мужицки стриженные волосы; толстовка подпоясана узорным ремешком; плисовые штаны заправлены в яловые сапоги бутылками — американцы таких производить не умеют.

    Фандорин слегка поклонился, и незнакомец заулыбался ещё приветливей.

    — Добро пожаловать в наши Палестины! Луков, Кузьма Кузьмич. Председатель общины «Луч света».

    Соотечественник просеменил через дорогу и сунул белую, удивительно мягкую для фермера руку.

    — Сердечнейшее рад! Так ждали, так ждали! Приехал сюда в волость забрать из бакалейки деливери, а на телеграфе кейбл от драгоценного Маврикия Христофоровича. С утра вас дожидаюсь. Уж и ланч в ресторации заказал, самый обильный, с вином — в знак гостеприимства. — Он широким жестом показал на «Голову индейца». — Милости прошу откушать, с дорожки. Три смены блюд, и даже с вином!

    Когда Фандорин попробовал уклониться от «самого обильного ланча», Кузьма Кузьмич заволновался:

    — Ну как же, как же! Это не по нашему будет, не по русски! Я и деньги вперёд заплатил, из общественных средств — правление санкционировало, ради дорогого гостя. Фул корс, три смены блюд! С вином!

    Он особенно напирал на вино, очевидно, полагая, что все частные детективы падки на выпивку. А может быть, обед с вином был для коммуны нешуточной тратой. Это последнее соображение стало для Эраста Петровича решающим.

    — Премного б благодарен, — сказал он и последовал за Луковым в «Голову индейца», тем самым отрекшись и от данного слова, и от чудесного японского обеда (рисовые колобки, маринованные овощи, зелёный чай), который Маса теперь слопает в одиночку.

    — А что ж вам на хоутел тратиться? — ворковал председатель, забегая вперёд и открывая половинку двери. — У нас бы в долине и остановились.

    — Здесь т телеграф, — коротко объяснил Фандорин, осматривая «ресторацию».

    Заведение относилось к разряду самых невзыскательных. В России его назвали бы даже не трактиром, а кабаком или пивной, поскольку главное место здесь занимала длинная стойка с бутылками и стаканами.

    Несколько некрашеных столов с грубыми стульями. Пол покрыт опилками. На стене висит большое зеркало, но разбитое: ровно посередине дырка. Из украшений лишь свисающие с потолка связки луковиц и сушёных перцев, да прямо над стойкой, на отдельной полочке какая то пыльная банка, в которой плавает потрёпанный и почерневший кочан маринованной капусты.

    Правда, сбоку, за раздвинутой плюшевой портьерой, виднелась чуть более нарядная комнатка с табличкой «Для леди» — очевидно, та самая, о которой рассказывала Эшлин Каллиган.

    В салуне было почти пусто. Только за одним из столов сидела и резалась в карты небольшая компания: двое мужчин, одетых попросту — в клетчатые рубахи и деревенские шляпы, и ещё двое городского вида. Очевидно, клетчатые были местными, оба при оружии. У одного из сюртучников, когда он откинулся назад, подмышкой тоже обрисовался красноречивый холмик.

    — Сомнительные господа, — прошептал Кузьма Кузьмич, косясь на играющих.

    А Фандорин в ту сторону больше не смотрел — и так увидел достаточно.

    — «Сомнительными» можно назвать тех, кто вызывает с сомнение, — сказал он, садясь к накрытому скатертью столу, посередине которого красовалась пузатая бутылка, но только не вина, а виски. — Здесь же все совершенно ясно. Вон те двое в манишках, которые называют друг друга «сэр» и делают вид, будто только что познакомились, шулера. А судя по тому, что оба вооружены, ещё и б бретёры. Видите, один выиграл кучу монет, а второму вроде как не везёт? Местным же отведена роль б бакланов. Пускай их. Не наше дело. Рассказывайте, что там у вас в долине происходит.

    — Нехорошо, сначала покушать надо. — Луков обернулся к стойке и замахал. — Плиз, мистер! Окей! Сейчас супчик принесут, кукурузный. Потом трехфунтовую отбивную. А на сладкое пирог с патокой. Вы вино то пейте, пейте. Вот я вам налью.

    Эраст Петрович из вежливости съел ложку неаппетитной похлёбки, поковырял жёсткий бифштекс, кусок пирога разрезал пополам и отодвинул в сторону. Виски поднёс к губам, поставил обратно. Пойло, которым угостил его кочегар на паровозе, по сравнению с этим напитком было просто «Дом Периньоном».

    Кузьма Кузьмич тем временем, потирая свои пухлые ручки и нервно поглядывая на игроков, вполголоса рассказывал про злосчастья бедных непротивленцев.

    — …Люди мы мирные, враги всякого вайоленса, у нас и оружия нет, даже ворон от огородов одними криками отгоняем. Хозяину земли мистеру Каллигану (его тут называют cattle baron, то есть по нашему «скотский барон»), на нас грех жаловаться. Рент платим исправно, с соседями селестианцами стараемся не ссориться, хотя они, правду сказать, мракобесы и хамы, каких свет не видывал.

    — С селестианцев? — переспросил Фандорин. — А Маврикий Христофорович говорил про мормонов.

    — Они и есть бывшие мормоны. Но поругались со своими и переселились с Солёного Озера сюда. Celestial Brothers, «Небесные братья» — так они себя называют. Ну, или попросту селестианцы. Они в самом деле братья: апостол Мороний, старший, и шестеро младших. У каждого жены, дети.

    — Разве мормоны не отказались от многожёнства?

    — Мормоны то отказались, а Мороний и его братья — нет. Потому и уехали оттуда в самую глушь, где, прости Господи, ни закона, ни порядка. Ох, и настрадались мы с ними, Эраст Петрович! Пока не догадались нашу половину долины изгородью отмежевать. Мол, живите у себя, как хотите, а нашу прайваси не трогайте. Это они, американцы, понимают… Только притёрлись к колпакам этим (у селестианцев шляпы такие, навроде колпаков, так мы их промеж собой «колпаками» обзываем), тут новая беда, да в тыщу раз хуже прежней. Три недели назад началось.

    Председатель по бабьи подпёр щеку, повздыхал и лишь после этого продолжил свою скорбную повесть.

    — Под конец лета, как трава внизу загрубеет, мы овечек на горных террасах пасём. Тамошняя земля тоже наша, законная. Так и в агрименте записано. Хорошее место, от обрыва оградой защищено. Вдруг ночью — трах бах! — пальба. Да такая, будто война началась. Мы перепугались, по домам заперлись. Прибегает пастушок, Харитоша. Трясётся весь. Говорит, налетели из темноты конные, на лицах чёрные платки, и давай стрелять — насилу он ноги унёс… Утром, набравшись храбрости, поднимаемся — все овцы перебитые лежат. Только трёх ягнят недосчитались — разбойники с собой забрали. А остальных, значит, ни для чего, из одного озорства порешили. Сто двадцать голов! — Кузьма Кузьмич чуть не всхлипнул. — И знак оставили: череп на палке. Мол, сюда больше не суйтесь, не то убьём… Дальше — хуже. Мало им горной террасы, позарились на поле, где у нас овёс. Теперь уж среди бела дня, человек пять нагрянули, при оружии, рожи чёрными платками закрыты. Подожгли овёс, уже совсем созревший. Скирды спалили. Ригу, которая поблизости стояла, тоже. И опять палку с черепом воткнули. Овёс — ладно. Но дальше уже ручей, а это вода, скот поить. Женщины боятся бельё стирать. А главное, теперь что? Если ганфайтеры эти ещё дальше границу передвинут, нам совсем пропадай.

    — К кто? — спросил Фандорин про незнакомое слово.

    — Ганфайтеры. Самые скверные людишки из всех американцев. Душегубы, по нашему. Чуть что, палят во все стороны из ружей и пистолетов… Мы уж и маршалу, исправнику здешнему, жаловались, и в губернию писали. Всё пустое. Один лишь Маврикий Христофорович обнадёжил. Пришлю, сказал, хорошего русского человека. Он разберётся.

    Луков посмотрел на Эраста Петровича с надеждой, искательно сказал:

    — Желательно бы, конечно, чтоб вы без вайоленса и крови как нибудь управились. Но если по мирному не получится, мы вас не осудим.

    — С спасибо, — скучающе кивнул Фандорин. Дело по прежнему казалось ему не стоящим выеденного яйца.

    Вдруг Кузьма Кузьмич забеспокоился:

    — Постойте, да вы же один. А разбойников этих много. Вам с ними не справиться!

    — Я не один, — успокоил его Эраст Петрович.

    Двери салуна качнулись, впустив человека в надвинутой на глаза шляпе, при двух револьверах и с потухшей сигарой во рту. Кажется, это был тот самый, что давеча сидел на крыльце «Генерального магазина».

    Обернувшись на вошедшего, один из игроков (не сюртучник, а клетчатый), дружелюбно пробасил:

    — Привет, Мел. Ты где пропадал? Уезжал, что ли?

    Спросил и спросил, ничего особенного. Но тот, кого назвали Мелом, проскрипел, не вынимая изо рта окурка:

    — Задаёшь много вопросов, Радди. Любопытство вредно для жизни.

    Радди залился краской, рванулся со стула и сделал странное движение правой рукой — будто хотел почесать себе бедро, но обидчик взглянул на него, и игрок, шмыгнув носом, сел обратно.

    Фандорин был озадачен. Во первых, непонятной агрессивностью вошедшего, а во вторых, робостью мистера Радди, который производил впечатление человека, вполне способного за себя постоять. Ручища, сжимавшая карты, была размером с небольшую дыню.

    Грубиян лениво дошёл до стойки, кинул на неё свою шляпу и молча ткнул пальцем в одну из бутылок. Получив заказ, немедленно отхлебнул из горлышка. Сел на стул.

    Игроки молча наблюдали за ним. Потом шулер с тонкими, в нитку, усиками нетерпеливо спросил:

    — Джентльмены, мы играем или нет? Удваиваю.

    Игра возобновилась.

    — Это мистер Мелвин Скотт, — шёпотом пояснил Кузьма Кузьмич. — Говорящая фамилия — скотина скотиной. Бывший аутло, грабитель с большой дороги. А потом получил пардон от губернатора и стал работать на эйдженси Пинкертона. Здесь это обычное дело. Среди шерифов, маршалов и «пинков» (это пинкертоновские агенты) полным полно уголовных. Страшный человек. Но приходится иметь с ним дело. Ему принадлежит единственная в городе лавка.

    Услышав про эйдженси, Фандорин пригляделся к Мелвину Скотту повнимательней. Записка от Роберта Пинкертона, которой, возможно, ещё придётся воспользоваться, стало быть, адресована этому человеку.

    Лицо цвета выжженной земли. Волосы цвета высохшей травы. Рот как трещина. Глаза прищурены. Куда смотрят, непонятно. Без сюртука, в одном жилете, причём из кармашка свисает массивная золотая цепочка от часов. Примечательная деталь: несмотря на тёплую погоду руки в чёрных перчатках, хорошей тонкой кожи. Серьёзный господин, сразу видно.

    — Подойду поздороваюсь, — сказал Луков. — Надо кое какие покупочки сделать. По хозяйству, по домашности. У меня тут целый списочек.

    В эту минуту с улицы донёсся топот копыт, улюлюканье, крики.

    Хозяин стал быстро убирать со стойки посуду, оставив одни бутылки. Игроки и «пинк» интереса к шуму не проявили, зато Кузьма Кузьмич переменился в лице.

    — Знаете, если вы уже покушали, пойдёмте ка от греха. Это пастухи приехали!

    Вид у него был такой перепуганный, что Эраст Петрович удивился. Пастухи и пастушки, коровки и овечки — это что то мирное, безобидное, одним словом, пасторальное. Чего ж тут пугаться?

    — Вчера пастухи (по здешнему «ковбои») пригнали стадо из Техаса. Теперь будут дебоширничать. Ах, поздно!

    В салун с гоготом и криками ввалился десяток мужчин весьма неотёсанного вида. Все они были в шляпах, штанах грубой синей материи, остроносых сапогах и с револьверами. Тот, что шёл впереди, проделал такую штуку: прямо от двери щёлкнул длинным кожаным кнутом, очень ловко подцепил кончиком бутылку со стойки, и мгновение спустя она уже была у него в руке.

    Фокус был встречен радостным рёвом.

    Вся гурьба ринулась к выпивке, каждый орал во всё горло, требуя кто джин, кто виски, кто пиво.

    Мелвин Скотт раздражённо нахлобучил шляпу и, прихватив бутылку, пересел в дальний угол. По дороге к двери толкнул одного из крикунов плечом, но ничего ужасного не случилось — ковбой просто посторонился. Очевидно, пастухи агента знали.

    — Я, пожалуй, мистера Скотта возле лавки подожду, — пробормотал председатель, которому явно не терпелось поскорей улизнуть. — Он сейчас допьёт своё вино и пойдёт. Я его привычки знаю. А вас я после разыщу.

    Цапнул со стола свою курортную панаму и был таков. Фандорин же достал сигару и решил ещё поизучать туземные нравы.


    Очень скоро, на второй или третьей спичке, его прилежание было вознаграждено чрезвычайно колоритной сценкой.

    В двери тихо вошёл чернокожий человек, одетый в ужасающие обноски: шляпа с обвисшими полями, одежда — заплата на заплате, на боку замусоленная брезентовая кобура, из неё торчит деревянная, залепленная пластырем рукоятка.

    Шаркающей походкой приблизился к игорному столу, жадно уставился на груду серебряных долларов, что лежали у локтя человека с усиками.

    Волосы у негра были с проседью, очень красивого оттенка — словно серебристая мерлушка, и такой же масти бородка.

    Приезжие не обратили на него внимания, а местные поздоровались:

    — Привет, Уош.

    — Как дела, Уош.

    Тот лишь сглотнул. Глаза в красных прожилках неотрывно следили за порхающими над столом картами.

    Минуту спустя шулер с усиками небрежно бросил:

    — Отвали, дядя Том.

    Негр не шелохнулся.

    Тогда усатый, уже с раздражением, заметил:

    — У нас на Юге черномазых в приличные места не пускают.

    Клетчатые переглянулись. Радди вполголоса начал:

    — Мистер, на вашем месте я бы не стал задирать Уошингтона Рида…

    Но второй подмигнул ему и (Фандорину сбоку было видно) пихнул ногой под столом.

    Радди ухмыльнулся и не договорил.

    Ещё с полминуты карты шлёпали по столу при полном молчании. Вдруг негр со звучным именем тронул усатого бретёра за плечо:

    — Эй, белый герой, что это у тебя в рукаве топорщится?

    За столом все замерли. Шулер медленно повернулся.

    — Хочешь заглянуть ко мне в рукав, смуглявый? Сначала придётся заглянуть ко мне под мышку.

    Он распахнул сюртук, и стало видно кобуру с револьвером.

    — Белый герой, я задал тебе вопрос, — подавив зевок, сказал Уошингтон Рид. — На него надо ответить.

    Теперь стало тихо и возле стойки. Пастухи заметили, что у стола происходит нечто интересное, и все оборотились в эту сторону.

    Бретёр оскалил жёлтые зубы в нехорошей улыбке и спросил, не сводя глаз с чернокожего:

    — Какой в Вайоминге штраф, если пристрелишь назойливого нигера?

    Эту породу людей Фандорин хорошо знал, они во всех странах одинаковы. Сейчас произойдёт убийство.

    Эраст Петрович поднялся на ноги, готовый вмешаться. Никто на него не смотрел — все взоры были обращены на шулера и негра.

    — У нас в Вайоминге все равны, мистер, — громко, на публику, объявил Радди. — Что чёрного пристрелить, что белого — все одно. У нас даже бабы голосуют, слыхали?

    Пастухи заржали — очевидно, женское участие в выборах был